Шутники на стадионе

Шестое января выдалось морозным и звёздным. Серёжа Клюев стоял у дыры в заборе стадиона «Трудовые резервы» и слушал, как скрипит снег под ботами Витьки Мурашова. Скрип был противный, мышиный, и Серёже почему-то вспомнился больной зуб, который ныл всю прошлую неделю. Витька дышал ему в затылок ароматомот жвачки «Спорт» и говорил быстро, сбивчиво, как делал всегда, когда врал.

«Там такое, Серёга, волосы дыбом».

«У меня уже дыбом от твоих идей».

«Ну и сиди тогда в школе пай-мальчиком».

Тоха Пыж, третий участник экспедиции, молчал и переминался с ноги на ногу. Тоха вообще всегда молчал, но сейчас его молчание было особенно тяжёлым. Серёжа видел, как пар изо рта Тохи валит гуще, чем у них двоих, и понял: толстяк уже жалеет, что согласился. Но назад дороги не было. Витька сказал, что щель в женской раздевалке существует, и что через неё видно всё, и что если они сейчас не посмотрят, то так и умрут девственниками. Последний аргумент показался Серёже особенно дурацким. В двенадцать лет девственником быть нормально. Но спорить с Витькой, когда у того глаза горят, как у кота перед дракой, бесполезно.

Стадион спал. Трубы котельной дышали паром, фонари горели как больные глаза, снежные барханы на беговой дорожке лежали белыми слонами. Серёжа пролез через дыру в заборе первым и порвал куртку о гвоздь. Мать убьёт. Потом пролез Витька, потом Тоха застрял животом, и Серёже пришлось тянуть его за рукав. Пластиковая пуговица отлетела и упала в снег. Тоха охнул.

«Тихо ты, чудовище», прошипел Витька.

«Я не чудовище, я запыхался».

Они двинулись вдоль трибуны к зданию тира. Серёжа знал этот путь: летом они с отцом ходили сюда на стрельбы, и отец всегда говорил, что чердак тира самое пыльное место на земле. Сейчас, в январе, пыль замёрзла и не пахла. Лестница на чердак скрипела, но Витька сказал, что это ветер. Серёжа подумал: зимой ветра не скрипят, но вслух не сказал. На чердаке было темно, и только узкая полоска света падала из вентиляционной решётки. Витька пополз первым. Серёжа за ним. Тоха остался сзади и тяжело дышал, как паровоз.

Решётка была старая, с прогнутыми прутьями. Витька прильнул к щели и замер. Потом отодвинулся и прошептал: «Гляди».

Серёжа прижался лицом к холодному металлу.

Под ним, этажом ниже, была душевая. Три кабинки с прозрачными шторками, белый кафель, пар клубился как живой. Девушки. Голые. Серёжа увидел спины, мокрые волосы, капли воды на лопатках. У одной из девушек, высокой, с тёмной косой, на пояснице была родинка, похожая на маленький материк. Девушка повернулась, и Серёжа увидел грудь. Грудь была обычная, как у мамы, но не мамина. Чужая. И от этого чужого в горле пересохло.

«Ну что там», шептал Витька сзади.

«Молчи».

Но Витька не умел молчать. Он отодвигал Серёжу локтем, лез сам, пыхтел, и от этого пыхтения у Серёжи начало дёргаться левое веко. Так бывало перед контрольными по математике.

Потом девушки кончили мыться. Они вышли из кабинок, обмотали головы полотенцами и сели на скамейку. Серёжа подумал: сейчас они будут одеваться. Но они не одевались. Самая высокая, та самая, с родинкой на пояснице, взяла из сумки баллончик с пеной и тюбик. Она намылила низ живота, прямо там, где волосы были тёмными и кудрявыми. Серёжа не понял сначала. Потом понял. Девушка взяла бритвенный станок, полоска лезвия блеснула под лампой, и она провела им по коже. Белая полоска. Чисто.

«Они что, бреются?», прошептал Серёжа.

«Там, внизу», подтвердил Витька голосом, который сел сразу на пол-октавы.

Вторая девушка, коротко стриженная, светлая, учила третью: «Тяни кожу, вот так, не бойся. Против роста не веди, а то вросшие волосы будут». Третья девушка была маленькая и стеснительная, она прикрывалась рукой, но всё равно делала, как велели.

Серёжа смотрел, и внутри у него происходило что-то странное. Не стыд. Не похоть. Что-то среднее между любопытством зоолога и ужасом перед тайной. Волосы там зачем-то растут, а их сбривают. Зачем? Чтобы плавать быстрее? Но они не плавают, они лыжницы. Для красоты? Но эта красота спрятана, никто её не видит. Кроме них троих на чердаке.

Тоха не выдержал. Тоха был толстым, запыханным и не умел шептать. Он просунул своё круглое лицо между Серёжей и Витькой и выдал громко, в полный голос, с эхом, которое раскатилось по вентиляционной трубе:

«А ЗАЧЕМ ОНИ ЭТО СБРИВАЮТ, ЕСЛИ НИКТО НЕ ВИДИТ?»

Вопрос прозвучал, как выстрел. Эхо пронеслось по трубе, усилилось, раздвоилось и упало вниз, прямо в душевую.

Девушки замерли. Три головы поднялись одновременно. Светлые, тёмные, короткие. И три пары глаз посмотрели вверх, прямо на решётку. Серёжа успел заметить, как лицо высокой девушки вытянулось от удивления, а потом перекосилось от гнева. Лицо светлой, коротко стриженной, напротив, расплылось в улыбке. Но улыбка была страшная, хищная, как у волчицы, которая нашла зайца.

«Бежим», сказал Серёжа.

Они побежали. Но бежать по чердаку в темноте, когда под ногами доски с гвоздями, а впереди только узкая лестница, оказалось не просто. Тоха запнулся и упал на колени. Витька толкнул Серёжу, Серёжа ударился головой о балку. Снизу уже слышался топот босых ног по кафелю. Девушки не одевались. Они бежали босиком, накинув халаты, и в этом беге было что-то первобытное.

Мальчишки вывалились на лестницу. Витька скатился по ступенькам на заднице, Серёжа перепрыгнул через него, Тоха поплёлся сзади, тяжело дыша и всхлипывая. Внизу, в коридоре, горел тусклый свет. Серёжа рванул к выходу, но боты скользили по линолеуму, как коньки по льду. Он упал, вскочил, снова упал. Витька уже был у двери, но дверь была закрыта снаружи. Кто-то умный предусмотрел этот выход.

Девушки вылетели из-за угла. Высокая, с родинкой, была впереди. Она не запыхалась. Её халат распахнулся, и Серёжа увидел то самое, выбритое, белое, гладкое. Он закрыл глаза. Открыл. Девушка стояла над ним и держала его за капюшон.

«А вот и зрители», сказала она голосом низким, командным.

Коротко стриженная держала Витьку за ухо. Витька извивался, но не вырывался. Третья девушка, стеснительная, взяла за рукав Тоху, который уже не сопротивлялся, а просто сидел на полу и дышал, как загнанная лошадь.

«В раздевалку», сказала высокая.

Раздевалка пахла потом, мокрой шерстью и хлоркой. Серёжа узнал этот запах. Так пахло в школьном бассейне, когда оттуда выходили старшеклассницы. Девушки надели майки и шорты, но не полностью. Светлая сидела на скамейке и крутила телефон. Стеснительная смотрела в пол. Высокая, которую называли Катя, закрыла дверь на щеколду.

«Имя, фамилия, класс», сказала Катя.

«А вы кто, мент?» ответил Витька, пытаясь сохранить лицо.

«Я тот, кто сейчас позвонит вашему директору».

Витька побледнел. Веснушки на его лице стали фиолетовыми. Серёжа понял, что надо говорить. Он назвал свои имя и фамилию, потом Витькину, потом Тохину. Катя записала в телефон.

«Теперь слушайте сюда, шутники. У нас два варианта. Первый: я соблюдаю тишину, и вы делаете то, что я скажу. Второй: завтра вся школа узнает, какие вы любопытные. А заодно ваши родители и тренер. Выбирайте».

«Первый», быстро сказал Серёжа. Витька дёрнулся, но промолчал.

«Хорошо. Раздевайтесь».

«Что?»

«Раздевайтесь. До гола. Боты оставьте. Одежду сложите в мешок».

Катя кивнула на чёрный мусорный пакет. Светлая усмехнулась и включила и достала из сумки фотокамеру: она её всегда брала на тренировки... Стеснительная отвернулась к стене.

«Вы ненормальные», выдохнул Тоха.

«А вы подглядывать нормальные? Быстро».

Серёжа разделся первым. Он делал это механически, как на уроке физкультуры, когда забывал сменку. Стянул свитер, футболку, джинсы, носки. Остался в одних ботинках. Холодно. Страшно. Потом он увидел своё тело в зеркале на дверце шкафа. Рёбра как клавиши пианино. Ключицы торчат. Большая родинка на левой лодыжке, похожая на запятую. Маленький, худой, замерзший мальчик. И стыдно не перед девушками. Стыдно перед собой.

Витька разделся следом. Он старался держаться браво, но руки дрожали, и когда он снимал трусы, прикрывался ладонями. Тоха раздевался дольше всех. Его тело было белым и круглым, как снежный ком. Живот нависал над трусами, и когда он стянул их, низ живота оказался белым-белым, не видевшим солнца. Девушки не смеялись. Светлая снимала. Катя смотрела серьёзно.

«Теперь слушайте задание. Вы побежите голышом один круг по стадиону. Четыреста метров. Мороз двенадцать градусов. Если добежите, одежду получите назад. Если нет, будете сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь не придёт».

«Мы замёрзнем», сказал Серёжа.

«Не замёрзнете. Четыреста метров это три-четыре минуты. Успеете».

«А если не успеем?»

«Успеете. Я в вас верю».

Катя улыбнулась, но улыбка была не злой. Странной. Серёжа не понял этой улыбки. Он понял только одно: выхода нет.

Они вышлина беговую дорожку. Снег скрипел под ботиками. Звёзды на небе были острые, как лезвия. Луна висела низко, жёлтая, больная. Тоха начал плакать, но тихо, без звука. Витька сжал кулаки. Серёжа посмотрел на трибуну. Там стояли три девушки. Светлая снимала на камеру. Стеснительная куталась в куртку. Катя подняла руку.

«На старт. Внимание. Марш».

Серёжа побежал.

Первые пятьдесят метров стыд был сильнее холода. Он чувствовал, как ветер дует туда, куда обычно не дует, как боты тяжелеют от снега, как голова становится лёгкой и пустой. Потом холод пришёл. Холод был везде: на груди, на спине, на ягодицах, на самом чувствительном месте. Холод кусал, щипал, резал. Серёжа забыл про стыд. Он забыл про девушек. Он забыл, зачем вообще сюда пришёл. Остались только снег, ветер и четыреста метров.

Витька бежал рядом и матерился. Тоха отстал. Через сто метров Тоха упал. Он упал на вираже, растянулся на снегу и не вставал. Серёжа услышал всхлипы. Он вернулся. Он поднял Тоху за руку, толстую, холодную, мокрую.

«Вставай, дыня, бежим».

«Не могу».

«Можешь. Нос отвалится».

Тоха встал. Они побежали вместе. Витька ждал их на прямой и кричал: «Быстрее, быстрее, дураки, а то носы отвалятся вместе с ушами». Девушки на трибуне что-то кричали, но Серёжа не разбирал слов. Он слышал только свист ветра и свой пульс в висках.

Третий вираж. Тоха снова падает. Серёжа снова поднимает. Теперь они бегут втроём, взявшись за руки, как в детской игре. Смешно. Страшно. И вдруг Серёжа понял, что смеётся. Громко, на весь стадион. Витька засмеялся следом. Тоха засмеялся, всхлипывая и кашляя. Они бежали, голые, синие, дрожащие, в ботинках на молнии, и смеялись, как сумасшедшие.

Финиш. Серёжа упал в сугроб лицом вниз. Витька упал рядом. Тоха рухнул сверху, и все трое лежали, как щенки в корзине. Девушки подбежали. Светлая смеялась, опустив камеру. Стеснительная протягивала термос. Катя стояла над ними, скрестив руки на груди.

«Тренироваться вам надо, а не подглядывать».

Она бросила мешок с одеждой в сугроб. Серёжа одевался дрожащими руками, не попадая в рукава. Витька натягивал штаны на мокрые ноги. Тоха сидел в одних носках и пил чай из термоса, обжигаясь и не чувствуя боли.

«Зачем вы так», спросил Серёжа, уже одетый, тёплый, почти живой.

Катя посмотрела на него долго, пристально. В её глазах не было злости. Было что-то другое. Усталость. Или память.

«Чтобы вы запомнили. Чужое тело не забава. Ваше тоже. Бегите дальше».

Она повернулась и ушла к раздевалке. Светлая помахала им камерой и крикнула: «Серёжа с родинкой, фото у меня, будешь знаменитым». Стеснительная тихо сунула Тохе в карман шоколадку.

Мальчишки ушли со стадиона молча. Только у дыры в заборе Витька сказал:

«Я больше никогда не буду подглядывать».

«Я тоже», сказал Тоха.

Серёжа ничего не сказал. Он смотрел на звёзды, которые уже не казались острыми. Они были просто звёздами. Далеко. Холодно. И очень красиво.

ЭПИЛОГ

Апрель пришёл в город неожиданно. Ещё вчера лежали серые сугробы, почерневшие у заборов, а сегодня побежали ручьи, и стадион «Трудовые резервы» превратился в озеро с торчащими из воды воротами для хоккея. Серёжа Клюев стоял у дыры в заборе и не мог поверить, что эта дыра стала меньше. Или он стал больше.

Двадцать пять лет. Четверть века. Серёжа поправил очки, которые носил уже пятнадцать лет, и полез в ту же дыру. Теперь она приходилась ему по пояс. Не надо было ползти. Достаточно перешагнуть. Гвоздь, который порвал ту куртку, всё ещё торчал из доски, ржавый, тупой, как старый зуб.

Он приехал в родной город на гастроли. Театр, в котором Серёжа служил режиссёром, возил спектакль «Чайка» по маленьким городам области. Чехов, вечная тоска по несбывшемуся. Серёжа поставил его в чёрных тонах, с белым кругом на сцене, который никто не мог пересечь. Критики писали про булгаковский надрыв и мюссовскую лёгкость. Серёжа не спорил. Он просто вспоминал тот круг.

Стадион выглядел старым. Трибуны облупились, беговая дорожка поросла прошлогодней травой, из котельной не шёл пар. Закрыли, что ли? Но нет, на дальней дорожке тренировались девчонки. Маленькие, в ярких лыжных костюмах, они бегали по кругу и смеялись. Серёжа посмотрел на них и увидел себя. Нет. Не себя. Тоху. Тоха Пыж умер два года назад. Инфаркт в тридцать семь. На похоронах Витька, лысый и важный, теперь он владелец сети автомоек, плакал и говорил: «Он тот круг так и не пробежал до конца. Я его нёс на себе последние сто метров, помнишь?» Серёжа помнил. Он помнил всё.

На трибуне сидела женщина. В синей лыжной шапочке, с лицом, изрезанным морщинами, но с глазами молодыми, зелёными, живыми. Она смотрела на девчонок и что-то записывала в блокнот. Серёжа подошёл ближе. Женщина подняла голову.

«Вам кого?»

«Я не знаю. Может быть, вас».

«Я тренирую с четырех до шести».

«Я не на тренировку. Я тот мальчик. С чердака».

Женщина не поняла. Серёжа сел рядом на холодную бетонную ступеньку и задрал штанину. Родинка на левой лодыжкебыла на месте. Та же запятая, только чуть бледнее, как выцветшая тушь. Женщина посмотрела на родинку, потом на лицо Серёжи, потом снова на родинку. Её глаза расширились. В них вспыхнуло узнавание, а следом улыбка, такая же хищная, как двадцать пять лет назад.

«Боже мой. Мальчик с пятнышком. Серёжа».

«Сергей теперь...».

«А я Катя. Катя Громова. Помнишь?»

«Помню. Вы нас заставили бегать голыми».

«Заставила. И правильно сделала».

Она отложила блокнот и повернулась к Сергею всем телом. Серёжа увидел, что её лицо покрыто мелкими веснушками, как у Витьки когда-то. Веснушки не бледнеют с возрастом. Они становятся ярче, как звёзды перед рассветом.

«Ты на меня злишься?»

«Нет. Долго злился. Первые лет пять. А потом перестал. Спасибо вам».

«За что?»

«За то, что я не стал подглядывать больше никогда. За то, что я научился бежать, когда стыдно. За то, что я жив».

Катя помолчала.

«Алису Беккер помнишь?» - спросила Катя. «Коротко стриженная. С камерой. Она. Она теперь в Берлине живёт. Фотограф. Выставляется в галереях. Знаешь, что её самый известный снимок?»

«Не хочу знать».

«Три голых мальчика на снегу. Чёрно-белый. Называется „Первый круг“. Она его продала какому-то коллекционеру за сороктысяч евро».

Серёжа почувствовал, как кровь прилила к лицу. Потом отлила. Потом он вдруг засмеялся. Громко, на весь стадион, как тогда, на вираже. Девчонки обернулись. Катя смотрела на него с удивлением.

«Сорок тысяч евро. А мне не заплатили!».

«Ты получил главное. Ты получил бессмертие».

«Какое бессмертие? Меня никто не узнаёт. Я режиссёр, ставлю Чехова в провинции. Мои спектакли смотрят сто человек, из них пять засыпают».

«А ты бы хотел, чтобы тебя узнавали? Как того голого мальчика?»

Серёжа замолчал. Ветер донёс запах мокрой земли и старой травы. Где-то за стадионом шумела трасса, машины ехали в никуда.

«А что было с Леной? С той, стеснительной?»

«Лена Звягина. Она теперь врач-педиатр в поликлинике. Говорит, что часто, когда видит смущенного голого мальчика лет двенадцати, при стоящей рядом мамаше, вспоминает вас троих и улыбается. Мамаши мальчишек не понимают».

Серёжа тоже улыбнулся...Потом встал. Ноги затекли от холодного бетона. Девчонки закончили круг и теперь стояли в отдалении, перешёптываясь и показывая на него пальцами. Одна из них, самая маленькая, с рыжими косичками, подбежала и спросила:

«Катерина Ивановна, а это ваш муж?»

«Нет, Томочка. Это мальчик, который бегал тут голым много лет назад».

Девчонка убежала. Катя встала, стряхнула с коленей песок и посмотрела на Серёжу снизу вверх. Он был выше её на голову. Когда-то она была выше его на голову.

«Знаешь, тот круг был ровно четыреста метров. Как взрослая жизнь. Пробежал и ты уже не ребёнок».

«Я не добежал. Я упал на финише».

«Ты добежал. Ты упал уже после финиша. Это большая разница».

Они пошли к выходу. Дыра в заборе была всё там же, но теперь Серёжа просто перешагнул через неё. Катя вышла следом, поправила шапочку и сказала:

«Приезжай ещё».

Серёжа кивнул. Он достал из кармана сигарету, закурил, но тут же затушил о перила. Не хотелось. Хотелось просто стоять и смотреть, как тает снег. Катя ушла в раздевалку, и оттуда донёсся девичий смех, звонкий, как колокольчики. Серёжа представил, как они сидят там, в тёплой комнате, пьют чай из термоса и спрашивают: «А правда они были голые? А вы не боялись?».

Серёжа пошёл к автобусу, где ждала труппа. Актёры пили кофе из пластиковых стаканчиков и курили. Худрук, старый еврей с бородой, спросил: «Ну что, Клюев, надышался воспоминаниями?» Серёжа сел на своё место, у окна, и сказал: «Поехали».

Автобус тронулся. Стадион остался позади, маленький, серый, никому не нужный, кроме тех, кто однажды бежал по нему голым в мороз. Серёжа закрыл глаза и услышал скрип ботов. Тех самых, на молнии. Он открыл глаза. В автобусе было тихо, только двигатель гудел и кто-то храпел на заднем сиденье.

Снег сошёл. Но мороз на губах остался навсегда.

Конец.