Шуточка

Красивое село Загатка. Хоть и небольшое оно, хоть и находится вдали от столбовых дорог, а красивое. Хоть картины пиши или фильмы снимай. С одной стороны прямо к опушке леса выходит, с другой прямо на берег небольшой, красивой речки. Воздух на лугах и хвое настоянный.

Жили там парень и девушка. Парня Петром звали. Крепким, ладным он был. В нём чувствовалась сила — живая, подвижная, как огонь в кузнечном горне. Он был ловок и горяч характером, и за что ни брался, всё в его руках словно кипело, будто само радовалась его прикосновению.

А уж плясать как умел - глаз не оторвать. Казалось, у него танцевало всё тело — не только ноги да руки, но каждая жилка, каждая клеточка. В движениях была и удаль, и какая-то природная лёгкость, словно ритм жил в нём с рождения.

Глаза у Петра были карие, ясные, с тёплым огоньком. Не холодные, как у хищной птицы, а живые, с искрой — такими глазами он смотрел прямо и открыто, будто в каждом взгляде таилась молодая сила и неугомонный характер. Гульнуть умел, повеситься да и других за собой увлечь. Заводной такой.

А девушка так вообще красавица была. Раньше таких волоокими звали. Глаза действительно были большие с разрезом красивым. Ну точно как у волы. Меланией её окрестили, а звали Маланкой. По-простому так. Красоту её можно было бы назвать несовременной, если бы не одно но. Пышный, высокий бюст, тонкая талия, красиво переходящая в шикарные бёдра. И, главное, ноги. Откуда в селе могли вырасти такие длинные ноги. Они больше у городских сеньорит в длину вымахивают, поскольку те ходить не любят. А если ходят, то налегке. Лицо у неё красивое было, с правильными чертами. Глаза украшали лицо, ноги украшали фигуру, хотя ни лицо, ни фигура в украшениях не нуждались. Да, и шея присутствовала. Длинная, но не худая, красивой лепки такой. Худой Меланию не назовёшь, но и на пышку она не тянула. Высокая, статная, всё при ней. Ходила и двигалась плавно так, не спеша, но с грацией. Хотя и медлительной про неё не скажешь.

Ну и полюбили друг друга, куда ж им деться. Противоположности притягиваются. Горячего, прыткого, энергичного Петра уравновешивала неспешная грациозная красавица Маланка.

Стали они встречаться. Но у Мелании родители старой закалки были. Загатка удалённым селом было, современные нраву туда не сразу доходили. Особенно мама строгой была. Гулять на улицу отпускала, но с условием – рядом с домом. В пределах видимости.

А дом Меланьин на углу стоял двух улиц. Вход с центральной улицы, а справа маленькая улочка на несколько домов. В доме со стороны маленькой улицы гостиная была, никто там не жил. Только гостей принимали да за праздничный стол усаживались. А поэтому и смотреть за Маланкой не так просто маме было. Сначала надо было в гостиную зайти, если темно – свет зажечь. Потом к окну подойти и посмотреть, на месте ли дочь.

Целоваться на виду Маланка стеснялась, а вот на маленькой улице другое дело. Людей мало там ходит, а только мама в гостиной свет зажжёт, так и оторваться можно было успеть. Стояли, болтали, Пётр шуточками да анекдотами развлекал, Маланка на него такими глазами смотрела, что утонуть можно и дожидались темноты вечерней. А там уже стеснительная Маланка и откликалась на горячие губы.

Но была в этом деле отвратительная ложка дёгтя в бочке мёда. Старая карга, которая в доме напротив проживала. С противоположного угла маленькой улочки. Парашкой её звали. Ну и гнусная же бабка была. Сварливая, скандальная, а завистливая какая. Удавиться хотелось, если кому-то было хорошо. Уж очень ей плохо тогда становилось. А уж сплетни как собирала! Как пылесос японский. Только и отличие, что пылесос не выпускает больше чем всасывает. А Парашка к сплетне неизменно что-то своё добавляла.

Петра и Маланку она быстро вычислила. Как только сумерки опускаются, так она уже возле окна дежурит. Только Пётр к Маланке прильнёт, так сразу окуно на распашку и скандал на пол села: “Ты что тут вытворяешь, ты что себе тут позволяешь? Ах ты такая-сякая! Хороши же твои родители, что такую бесстыдницу вырастили.” Ну и пошло, поехало.

Её ещё и семья Маланки раздражала. Люди солидные, работящие, уважаемые. Дом большой, чистый, ухоженный. Да и не бедные были. Умели и заработать, и копейку сберечь. И, что самое досадное для Парашки, никакого повода себя оскандалить они не давали. А так хотелось. И вот такой же повод в лице Маланки появился. И поорать, на всё село ославить, и себя блюстительницей нравов выставить.

Ну, а Маланке много-то и не надо. Сразу вспыхнет и назад, на центральную улицу. За угол, чтобы Парашка не видело. А на центральной улице только за ручки подержаться можно. Никаких объятий и поцелуев. А хочется ведь как! Когда ещё так целоваться хочется как не в девичестве. У более взрослых людей сладость поцелуев уменьшается.

Так вот Пётр и Маланка мучились. А жениться так вот сразу было нельзя. Это ж не собачки, которые обнюхались и тут же поженились. А тут люди да из семей порядочных. Месяца четыре минимум над было погулять вдвоём. Для приличия, для блезиру. Да и погуляли бы, но целоваться ж хочется!!!

Как-то вечером Пётр и тремя гуляками возвращались из соседнего села, где гуляли на свадьбе. Все хорошо выпившие были. Но Пётр и двое друзей себя ещё держали, а вот четвертый, Макар, на ногах уже не стоял. Приходилось поддерживать. А он ещё буянил. Сам, говорит, пойду. Только отпустят его, он два шага сделает и мордой в песок. Поднимай его, отряхивай и опять волоки. .А он опять выворачивается. Сам пойду, кричит. И все сначала.

Не выдержали друзья, труханули как следует, чтобы в сознание привести и повели. А Макар обиделся, кричать перестал, но руку правую высвободил и Юрию по лицу ударил. И удар-то был не сильный, но и Юрий не трезвый. А тут ещё по лицу. Не вытерпел и как двинул Макару в ответ. Тот как подкошенный рухнул на землю. Чистый нокаут. Много ли пьяному надо?

А в это время неподалёку Парашка проходила. С сумкой в руках. Она из райцентра возвращалась, там купить что-то надо было ей. И слышит улар такой хлёсткий и тело как подкошенное на землю падает. А три тёмных фигуры над ним стоят.

Испугалась Парашка, да как заорёт: “Ой, убили!”. Но голос сиплый от страха, далеко не слышен. Только Пётр с друзьями и услышали. Но Пётр быстр был какую-нибудь проказу придумать. А тут ещё и ненавистная Парашка. И зловещим голосом друзьям говорит, чтобы Парашка слышала: Бабка – свидетель. Её тоже пришить надо!” И тут же голос на зловеще елейный поменяв, говорит Парашке: «А-ну, ка, бабуля, иди-ка ты сюда. И сам медленно так к ней идёт.

Да тут любой бы испугался. Как закричит Парашка и бегом домой. А друзья медленно так за ней, но громко стуча ногами. Как будто табун бежит. И приговаривают при этом: “Стой, бабка. Да стой же, бабка. Всё-равно догоним”. Та закричала ещё громче, сумку отбросили и домой из последних сил.

Сын и невестка услышали, во двор выбежали, а Парашка влетает, глаза выпученные, волосы развиваются. И кричит: ”Убили, убили! В хату прячьтесь, двери закрывайте”. И домой влетает. Семья за ней, а она к двери подскакивает, на засов её закрывает, потом бежит, на кровать падает. Сил совсем не осталось. Её расспрашивают, а она задыхается, сердце колотится. Воду ей дали. Кое-как рассказала.

Сын с внуком переглянулись, взяли топор и фонарик, сходили к перекрёстку. Трупа нет, крови тоже нет, что тело волокли, не видно. Вернулись домой, а Парашке-то совсем уже плохо. Сердце уже не то. Попробовали таблетки, капли. Не помогло. Скорую вызывать, так неизвестно сколько она до них доезжать будет. Попросили у соседа, занесли Парашку в машину и отвезли в сельскую больницу. Но там её выходили, недельку полечили и выписали.

А когда Парашка ещё в ужасе бежала, то Пётр с друзьями подняли нокаутированного Максима и дотащили до его дома. К утру он уже ничего и не помнил.

Пока Парашка в больнице лежала, то Пётр с Маланкой всласть нацеловались. Но быстро же вернулась она. А вдруг опять на них орать начнёт. И придумал Пётр новую забаву. Когда Парашка осталась дома одна, подкрались, залезли в кусты и стали ждать. Дождались. Вышла Парашка во двор. А Пётр громким шёпотом таким (чтобы Парашка услышала) говорит: Вот эта старая. Она свидетельница. Её пришить надо. Понял?”. А Юрий тоже громким шёпотом отвечает: “Вижу. Понял”.

Парашка опять заорала, стремглав домой, двери на засов, ставни закрыла, под кровать залезла и так там сидела, пока родичи не пришли. Еле им открыла. Они ещё хором её убеждали, что они свои, не чужие.

Но к тому времени уже в селе всё проверили. Никого не убили, никто не умер, Все живы здоровы. Стали выговаривать Парашке, что это она совсем уж того. Но её не переубедишь. Слышала и всё. Как все из дому, она двери на засов, ставни закрывает и сидит в темноте, даже свет боится включить. Повезли её к районному психиатру. Но он особенно стараться не стал. Квалифицированный психиатр со стационарным наблюдением отличил бы манию преследования от обоснованного страха. Но только где ему, квалифицированному психиатру, в районе взяться” Выписал Парашке таблетки успокоительные. Она их попила, попила, да через несколько месяцев и померла.

А Пётр с Маланкой нагулялись, нацеловались и срок положенный выдержали. Дальше как положено – сватов заслали, согласие получили, заявление отнесли и через месяц весёлым пирком да за свадебку.

Свадьба пышная была. Все село гуляло, родственники приехали, друзья да кумовья из соседних сёл пришли. Неделю гуляли и ни одной драки. И семья Петра, и семья Мелании уважением и в селе, и в родне пользовались. На Петра приятно было посмотреть, молодой, сильный, ловкий, глаза с огоньком. Настоящий казак.

А уж о Мелании и говорить нечего. Красивая аж светится. Высокая статная, волосы густые. Первый день в косу были свиты, а потом распустила водопад свой. Мужики от мала до велика старались не смотреть, а шеи сами выворачивались. Смущали невесту. Эх, художника не было. Вот с какой красоты картины надо бы писать. Потом, когда родит уже такой красоты не будет. Времена Рубенса миновали.

Только семья Парашки на свадьбу не пришла. Но на них не обиделись. Не положено им было. Парашка за три дня до свадьбы умерла. Тихо так, не заметно. Но траур есть траур, веселиться нельзя. Даже тризну не отмечали, чтобы соседям свадьбы не портить.

А дальше всё было как положено. Через девять месяцев. Ни днём раньше. Как началось, отвезли будущую маму в роддом и стали ждать пополнения. Надо было бы получше обследоваться, в область съездить. Но кто ж ожидал, что у таких молодых и здоровых что-то будет не так.

Ребёнок родился с “волчьей пастью” да ещё и какой-то пузырь у него в печени был. Через три дня умер. Горе было страшное. Но погоревали-погоревали, а через год Маланка снова родила. Даун. Да и выраженный такой. Забрали, не отказались. Какой-никакой, а свой. Будем выращивать. Через три месяца непонятно как КОВИД19 и смерть.

Маланка горем была убита. Пётр стал попивать. Семейная жизнь разладилась. Пётр продолжал всё также любить Маланку, но её что-то отталкивало от него. Развелись.

Маланка не могла больше в Загатке жить. Уехала в город, продавцом работала. В магазине выручка увеличилась, все бегали на красавицу-продавщицу смотреть. Ну и покупали уже что-нибудь. Не с пустыми руками же приходить-уходить.

Тут её и приметил дальнобойщик. Сергей его звали. Так прицепился, что не отцепишься. Маланка сразу предупредила, что от неё дети нормальные не рождаются и рожать она больше не будет. А он говорит, что ему всё пофиг, он разведён и на сына алименты выплачивает. Вернулся раньше времени из рейса, а жена с соседом кувыркается.

Тихонечко расписались Сергей и Маланка и как взялись за дело. Красота Маланки даже мёртвого поднимет. Никакие средства не помогли. Сразу забеременела. Ну, думает, третий раз ещё попробую. Бог любит троицу. Дальнобойщику всё пофиг, лишь бы жена довольна была. Где ещё такую сыщешь: и красивая, и верная, и хозяйка хорошая.

И тут бабах! Мальчик. Здоровый. Плотненький такой. Даже акушерки восхитились: “Какой маленький мужичок родился!”.

А под такую музыку Маланка через полтора года второй раз родила. Девочку. Да такую красавицу, что Маланка аж испугалась. Есть-де такая примета, что красивые дети долго не живут. Да куда там, здоровая была, крепкая как орешек. Мальчики с детства на неё стали внимание обращать.

В это время Пётр всё пил и пил. И подшивали его, и кодировали, и к бабкам возили. Бесполезно. А как узнал, что у Маланки здоровые детки родились, так и совсем опустился. Не работал нигде постоянно. Где-то поможет за бутылку, где-то возьмёт, что плохо лежит.

И как-то даже воскликнул: “Боже, да за что же мне это всё?!”

Только перед смертью до него дошло. Пришёл на сельское кладбище с бутылкой, нашёл могилу Парашки, сел на лавочку рядом и говорит: “Прости, бабушка, что до преждевременной смерти довёл я тебя”. Пьет и прощения просит. Он давно уже пил не закусывая. Пьёт и прощения просит. Только кому его просьбы нужны? Парашку они не воскресят и ему изломанную жизнь не восстановят. Пил возле могилы, пил да так и помер. Нашли его на следующий день на лавочке уже окоченевшим...