Схватка

Горячие полуденные лучи едва проникали сквозь густой лапник и только изредка несмело штриховали туманным золотом смолистый воздух.

Жара здесь почти не ощущалась, и идти было легко, несмотря на полную корзину. Грибов в лесу было немного, но для грибника, которого с детства кормил лес, это не проблема. "Улов хороший, хватит и на пару жарех, и на суп, и еще насушить останется" - подумал он, перекидывая увесистую корзинку в другую руку.

Мох податливо пружинил, лес впереди уже поредел, предвещая резкий поворот к дороге. Два километра по ней, потом повернуть, и еще пять вдоль опушки к электричке.

"Однако, надо ускориться" - подумал путешественник, прислушиваясь, и прибавил шаг.

С самого утра стояла ясная погода, но чуткое ухо бывалого туриста уже угадывало, как вдалеке рюмит зяблик, предвещая дождь.

Деревья расступились, и тропа резко ушла влево. Справа лес обрывался, переходя в чахлые редкие осины посреди поля яркой, какой-то неестественной, зелени. Зелень простиралась вперед, пока хватало глаз, а слева ее рукав вторгался в лес, не доходя несколько метров до тропы. Редкие кочки возвышались островками над светло-изумрудной поверхностью. Издалека это казалось спокойным и светлым оазисом. Лишь изредка над бархатистой поверхностью поднимался мутный пузырь и лопался, придавая хоть какое-то движение этой застывшей картине.

Марь, самое неприятное болото из всех возможных. Коварное и опасное, особенно для новичка. Надо знать, что кроется за этой обманчивой безмятежностью.

У путника было два варианта.

Первый - по тропе влево, до дороги, безопасный, но длинный, до дождя не успеть.

Второй - сомнительный, через болото, но короткий, только рукав перейти - и вот она, железка, уютный перестук электрички и через час уже дома.

"Поганое болото, но пройти можно". Путешественник вгляделся, приставив ладонь ко лбу. Вот муравейник, значит туда можно наступить, вот осинки и значит - корни. Рядом кочка, вот еще одна. В самом конце рукава, перед спасительным лесом, был самый неприятный отрезок пути. "Кочки редко, не шагнешь, придется прыгать." А как известно, прыгать в болоте нельзя. "Свернуть? Или дошагну?" Зяблик рюмил все ближе и настойчивей, путешественник прикинул еще раз и решился. "Точно дошагну".

Сотни и сотни километров, пройденных по лесам, буреломам, гатям и болотам - разным, еще более коварным - дали опыт, с которым можно было преодолеть этот небольшой досадный рукав мари.

"И тогда успею до дождя".

Путешественник снял рюкзак и деловито огляделся. "Вот из этого можно сделать шест". Несколько ударов топорика, проверка но прочность, отлично. Достал последний бутерброд, бросил кусочек колбасы сердито пыхтящему ежу, разбуженному стуком. Чай из термоса - крепкий, как нефть, как он любил - придал бодрости. Путешественник подошел к краю болота и еще раз прикинул расстояние через марь до опушки. "Минут десять от силы". Накрепко прикрутил корзину к рюкзаку, надел, подтянул лямки.

Вблизи изумрудная поверхность казалась уже не такой однородной и спокойной, в разрывах маслянисто блестело, налетевший ветерок шевелил траву на кочках. Жалобно зудели комары, наталкиваясь на запах репиллента.

Птицы в лесу стихли, и пахло еще не дождем, но той особенной цветочно-пряной свежестью, которая его предвещает. "Успею. Пошел".

В болоте главное - все время двигаться. Иначе кочка, на которой ты стоишь, основательная на вид, начнет погружаться, и следующий шаг может оказаться последним. Первые кочки путешественник прошел бодро, ориентируясь на верные приметы их надежности - вот муравейник, вот осинки. Балансируя шестом, дошел до середины. Рюкзак вместе с корзиной оттягивали назад, и приходилось сгибаться больше обычного, дыхание сбивалось. Путешественник нахмурился, но пути назад уже не было. Да и не мог он сдаться - не тот характер. "Еще немного". Шаг, еще шаг, еще, и вот уже близко спасительная опушка. Еще шаг.

"А вот тут далековато, да". Следующий шаг на кочку был шире обычного, на максимум возможного, и он дошагнул-таки. Стал переносить вес, и тут нога начала неожиданно скользить. Нанесенная из леса листва запуталась в середине кочки и не дала опоры, поплыла медленно все ближе, ближе к скользкому краю. "Как же я не заметил!" - мелькнула досадливая мысль. Время замерло, все словно стало ярче, путешественник оттолкнулся от кочки, на которой стоял, чтобы дошагнуть. Успеть. И почти успел. Но ненадежная опора заколыхалась, накренилась, и вторая нога тоже соскользнула - основательно, в топь. Болото довольно чмокнуло и сразу засосало по пояс.

Скинуть рюкзак, распластать шест, не двигаться. Неопытные люди, попав в трясину, начинают биться, как рыба в силках, тем самым приближая конец. Болото живет по другим законам, это не вода, здесь не выплыть на силе мышц. Наоборот, любое твое движение лишь придает вязкой массе сил, чтобы засосать еще глубже. Надо быть легким, неподвижным и даже дышать медленно и без рывков. Путешественник все это знал, не первый раз он вступал в схватку с трясиной. Пару раз сам попадал, несколько раз вытаскивал друзей, с которыми ходил в походы. Действия были отработаны, из жертв - только рюкзаки, сапоги и однажды - ружье. Сидели потом у костра и посмеивались над незадачливыми коллегами.

Но наедине с трясиной он был впервые.

"Надо выбираться". Жалко рюкзак и корзинку - хорошая корзинка, удобная, и рюкзак почти новый. "Но тут уж ничего не поделаешь". Собрался, перекинул шест на одну кочку, другой конец - на другую. Стал перебирать руками, снова перекинул шест, оперся, передохнул. "Еще немного!" Но тут осинка, жалко торчащая посреди кочки, на которой лежал шест, вдруг накренилась, и кочка развалилась напополам. Деревце упруго выпрямилась, обдав лицо вонючими брызгами, шест ушел вглубь, все глубже, уже не давал опоры, тащил за собой. Путешественник отпустил ненужный уже кусок дерева и другими глазами посмотрел на такую близкую и далекую опушку. "Неужели это последнее, что я увижу?"

Трясина с обманчивой медлительностью уже подобралась к груди, и ему казалось, что сердце молотит прямо по ее поверхности, отчаянно гоня кровь и адреналин. "Врешь, еще побарахтаемся!" Мельком, на краю сознания, удивился, как уместно прозвучало это "побарахтаемся". Ухватился за скользкие корни, подтянул себя на полметра, поймал осинку, нагнул, положил, как опору, передохнул. До следующей кочки было совсем близко, но чтобы добраться до нее, надо было отпустить деревце. Не лучшая замена шесту, которая, однако, не давала погрузиться еще глубже. Воздуха не хватало, он дышал ртом, чтобы не чувствовать жирный запах трясины, комары лезли в глаза, но отмахнуться было нельзя.

"Не шевелись, осмотрись" - приказал он себе и медленно повернул голову. Вспыхнувшая надежда обожгла, как открытое пламя. Дерево. Упавшее дерево, вывороченное так, как падают деревья только на краю болот - корнями вверх, как в молитве, и погруженное до половины в топь верхушкой.

Ветки свисали над марью, словно приглашая уцепиться за них и вытянуть себя из жадного смрадного студня. Вот только под ближней веткой - кочка, ненадежная даже на глаз. Путешественник сцепил зубы. "Врешь! Не возьмешь!" Медленно повернулся, отпустил осинку и потянулся к кочке, погружаясь все глубже, на сверхусилии, на разрыв, хрипя, ощутил наконец под рукой зыбкую опору. Схватился за скользкую траву, другой рукой - к спасительной ветке, выше, выше! Кочка качнулась и начала погружаться, он приподнялся в тяжком усилии окаменевших плеч, не хватало дыхания, непослушные пальцы скользили, не цеплялись, ветка раскачивалась. Он рванулся и все же успел ухватить в железный замок эту соломинку на пути к спасению. И тут же погрузился по горло. Но ветка в руке - гибкая, не высохшая во влажном плену, давала уже ясный план действий.

Около получаса ушло у него, чтобы медленно, по сантиметру, почти не дыша, вытянуть себя по грудь и подобраться ближе к стволу. Не давая себе отдыха, перебирая ветки - одну ухватил, другую отпустил, повторить, не останавливаться - он вытаскивал себя по сантиметру из смертоносного плена. Силы кончались, в глазах плясали огненные сполохи, мучительное, со свистом, дыхание почти не давало кислорода.

Еще одна ветка, рывок, и вот она, твердь земная. Обеими руками распластался на ней, как будто обнял, и пополз, тяжко сминая траву. Сознание мутилось, в глазах мельтешили искры, грудь ходила ходуном. Путешественник сделал последнее усилие и вырвал себя на поверхность, которая уже не качалась предательски, держала. Увидел прямо перед собой черные корни вывороченного дерева, нависшие над ним, словно какое-то лесное огромное чудище перед прыжком. И это было последнее, что он запомнил, перед тем, как потерять сознание.

Семье ничего не сказал, благо их не было дома, когда он пришел. Грибов купил на перроне, одежду постирал. Когда жена с дочкой вернулись домой, они застали обычную картину - папа вернулся из леса, в тазиках отмокают грибы, а добытчик отдыхает свой священный час после воскресной вылазки. Только спал он в этот раз дольше обычного - но шутка ли, такой ливень зарядил, они и сами подремали под уютное бормотанье. Жареха потом удалась, как обычно, причмокивали, хвалили. Долго потом болели натруженные мышцы, но это - "Ерунда, до свадьбы заживет".

А путешественник после этого словно обрел второе зрение. То чудище из корней отпечаталось на сетчатке навсегда. Теперь в переплетениях веток, в корнях и наростах он видел диковинных птиц, лукавых русалок, леших, животных, людей.

И пятьдесят лет жизни, до самой - уже окончательной - схватки, которой не избежать никому и которую он тоже выиграл, оставаясь до самого конца в ясном уме - полвека он посвящал каждую свободную минуту жизни, превращая эти образы в лесные скульптуры.

"Художник - Природа, а я лишь подмастерье в ее мастерской" - говорил он нам, своим детям, для кого эти творения Природы и Человека в детстве были игрушками, а сейчас - Памятью.