Швейная машинка

— Бабушка, ты умрешь?
— Умру.
— Тебя в яму закопают?
— Закопают.
— Глубоко?
— Глубоко.
— Вот когда я буду твою швейную машину вертеть!

Корней Чуковский, «От двух до пяти»

Бабушка Агафья была, что называется, «со странностями». Это знали все в подмосковном Птицеграде, но относились к этому с юмором. Ну, носит старушка засушенных летучих мышей в сумочке, ну, бормочет что-то себе под нос, ну и что? Зла она никому не делала, не ссорилась с соседями, подкармливала окрестных кошек и голубей. А еще она шила. Швейная машинка «Зингер» позапрошлого века, но в идеальном состоянии, чугунная, с витыми узорами и золотым орнаментом, занимала почетное место в гостиной.

Стёпка, её внук, терпеть не мог эту машинку. Во-первых, она шумела, когда он ночью свои игры запускал — бац, и лагает игра из-за какого-то «электромагнитного поля», как ненаучно утверждал он. Во-вторых, бабка завещала её какой-то дальней родственнице из какого-то далёкого Троицка-на-Куличках, а не ему, законному наследнику. А в-третьих, антиквары на онлайн-аукционах оценивали такие «Зингеры»… хорошо так оценивали! За бабкину машинку можно было бы получить кучу бабок, простите за каламбур.

Поэтому Степан, молодой человек с предпринимательской жилкой (по версии его матери) и пустотой в голове (по версии Вселенной), решил бабушку «ускорить». Не сам, конечно, он был не совсем дурак. Просто немножко помог. Заменил её сердечные капли на обычную воду, несколько месяцев незаметно подсыпал снотворное в вечерний ромашковый чай, и однажды утром Агафья Тимофеевна не проснулась. Ушла она мирно, с улыбкой на морщинистом лице.

На похоронах Стёпка пустил слезу, потупил взгляд, и уже мысленно тратил деньги от продажи машинки. А вечером, когда гости разошлись, он с торжеством подошел к «Зингеру».

«Ну, бабка, вот я и верчу твою машинку», — усмехнулся он, проводя рукой по холодному чугуну.

Он стал её продавать, но странно — все покупатели либо отказывались в последний момент, либо начинали рассказывать, что им снилась какая-то бабушка с веретеном. Один даже с инфарктом слёг. Плюнул Стёпка, решил оставить как интерьерную штуку. Благо, выглядела она круто.

И ровно через сорок дней после смерти бабушки Агафьи машинка… заработала. Сама.

Степан лежал в кровати, уткнувшись в телефон, и сквозь звуки Тиктока ему послышался ровный, мерный стук: т-тык-т-тык-т-тык. Он натянул наушники. Стук продолжился, но теперь уже прямо в висках, синхронно с пульсом. Т-тык. Т-тык. Т-тык.

Он встал, прошел в гостиную. Машинка стояла в темноте, тихая и безжизненная. «Показалось», — буркнул он.

На следующую ночь история повторилась, но громче. И Степану ясно увидел, что игла двигается вверх-вниз, хоть и без нитки, будто прострачивая одну точку на бархатной подкладке.

На третью ночь он увидел нити. Тонкие как паутина, серебристые. Они свисали с иглы и тянулись куда-то в темный угол комнаты. А под машинкой лежал лоскуток… нет, не ткани, а кожи. Человеческой кожи, с синеватыми жилками и знакомой старческой пигментацией.

Стёпка в ужасе отпрянул, схватил попавшийся под руку тяжелый подсвечник и ударил по машинке. Раздался оглушительный лязг, игла сломалась, но в тишине, наступившей после удара, он услышал тихий, скрипучий смех. Бабушкин смех. Он шёл не из комнаты, а изнутри его собственной головы.

«Она шила долго, внучек, — прозвучал в его сознании знакомый голос. — Платья, шторы, подушки. А потом научилась шить судьбы. Пришить удачу. Пришить болезнь. Зашить рот сплетнику. А уж зашить душу в немую плоть… это для неё было делом пяти минут».

Непутёвый внук бросился к двери, но та не открывалась. Как будто всё пространство вокруг было плотно прострочено невидимыми нитями. Воздух стал густым, как вата. Степан мог только медленно, с трудом поворачивать свою пустую голову.

Машинка снова начала работать. На ее место встала новая, костяная игла. А из темноты выползли лоскуты. Их было много. Кусок вязаного свитера его школьных времен. Клочок его первой любовной записки. Обрывок его трудового договора, который он недавно разорвал. И все это перемежалось лоскутами плоти — его собственной. Он почувствовал леденящее прикосновение к щиколотке, потом к запястью, как будто его измеряют для пошива.

Т-тык-т-тык-т-тык…

Машинка работала быстрее, её гул заполнил весь мир. Стёпка вдруг вспомнил, что бабушка Агафья была бережливой и не выбрасывала даже мелкие обрезки, говоря: «В хозяйстве всё пригодится».

Он пытался кричать, но рот был уже плотно зашит серебристой нитью, которая выходила из-под его собственной кожи. Его пальцы сшивались между собой, ноги стягивались в негнущийся столб. Он чувствовал, как игла ловко и профессионально проходит сквозь его ребра, подшивая к ним что-то мягкое и теплое — вероятно, его же внутренности.

Последнее, что увидел Степан, прежде чем его глаза сошлись к переносице, сшитые в единую пуговицу, — это как машинка, довольная и блестящая, заканчивала работу…

Через неделю дальняя родственница из Троицка-на-Куличках получила посылку. В ней лежала бабушкина швейная машинка, сияющая, смазанная, и записка: «Дорогой Маше. Как и обещала, оставляю тебе «Зингер». И немного материала для работы. Это обрезки, но еще добрые. Сошьёшь себе что-нибудь. Целую, твоя бабушка Агафья».

А ещё в ящике рядом с машинкой аккуратными стопками лежали плотные, но мягкие лоскуты замши нежного телесного цвета. Очень качественный материал.