Сибурде мира. Идиллия тайминга. (Эпизод третий)

Эпизод третий.

Идиллия тайминга

На улице нас ждал на вид простой автомобиль, только вместо колёс у него были что-то вроде воздушных подушек, позволяющих ему плавно скользить над поверхностью.

— Сейчас доберёмся до взлётной станции, и оттуда первым рейсом отправимся на Глизе, — сказал Били.

— Я думал, мы на чём-то покруче полетим, — заметил я, немного разочарованный.

— Нет, это просто лётное такси по космогороду, — улыбаясь, ответил Били. — Очень удобный и быстрый способ передвижения.

Мы сели в это «лётное такси», и по мгновению ока оно оттолкнулось от земли и плавно поднялось на уровень пятиэтажного здания, после чего стремительно помчалось вперёд. Город расстилался под нами, словно огромная, сверкающая карта.

— Слушайте, а кто управляет этим летуном? — спросил я, оглядываясь вокруг. Внутри такси было удивительно тихо и комфортно.

— Управление такси полностью на автопилоте с заданными параметрами полёта, — ответил Били, снова улыбаясь. — Система сама прокладывает оптимальный маршрут, учитывая загруженность воздушного пространства и другие факторы. Вы можете расслабиться и наслаждаться полётом. Мы скоро будем на месте.

— Мне очень нравится это такси, и вообще, хорошая техника для жизни, — сказал я, искренне восхищаясь плавностью и скоростью передвижения.

— О, это точно! — ответил Били, его улыбка ни на секунду не исчезала. — Если у вас будет желание, вы тоже можете такую приобрести и использовать для своих нужд или поставить на баланс таксопарка космогорода.

— Да откуда же мне взять ваши байты для покупки такой техники? — удивлённо спросил я. Это, наверно, слишком непозвалительная роскошь.

— Да ну, это сущий пустяк! — отмахнулся Били. — Вы можете взять байты в кредит лет на двадцать, а то и тридцать, под сущий мелочный процент, где-то 15–20 годовых. И она ваша! — Его улыбка оставалась неизменной, словно вырезанная из камня. Эта лёгкость, с которой он предлагал взять кредит на тридцать лет, немного настораживала. Я начинал понимать, что система VATO не так уж и заботилась о благополучии своих граждан, просто предоставляя им иллюзию выбора.

Мы довольно быстро добрались до взлётной станции. Станция представляла собой огромный, кишащий людьми зал. Люди спешили в разных направлениях, ожидая отправления своих рейсов. По словам Били, наши билеты были куплены заранее, поэтому мы без очереди направились к посадочной платформе. Воздух гудел от ожидания, от множества разговоров и гула работающей техники.

Межгородская космическая станция представляла собой впечатляющее зрелище. Её архитектура была футуристичной, с плавными линиями и обилием света. Повсюду двигались автоматические транспортёры, доставляющие пассажиров к посадочным платформам. Сами платформы были просторными и светлыми. Капсульные летные вагоны — это небольшие, обтекаемые космические корабли, вместимостью примерно на десяток пассажиров. Каждый вагон был оборудован комфортными креслами, информационными экранами и системами жизнеобеспечения. Они отчаливали от станции с удивительной плавностью, почти незаметно исчезая в космической дали. Внешне они напоминали скорее роскошные лимузины, чем космические корабли, что создавало ощущение комфорта и безопасности. Внутри царила тихая, почти безмятежная атмосфера, несмотря на то, что за иллюминаторами разворачивалась необъятная космическая панорама. Били объяснил, что каждый вагон оборудован индивидуальной системой навигации и управления, но в основном полёт проходит в автоматическом режиме.

— Полёт составит примерно три часа, — сказал Били. — Это время я предлагаю провести, погрузившись в космические мечты, посмотрев спортивный канал со встроенной букмекерской конторой… Алкоголь пить не советую — может стошнить во время полёта. А вот испробовать «дедлайн» — в самый раз! — Били достал маленькую стеклянную ампулу с каким-то розовым веществом, обломил сверху защитную точку, поднёс к одной из ноздрей и резко вдохнул содержимое. Затем нежно причмокнул и протянул такую же ампулу мне. — Советую, — сказал он. — Утончает смысл жизни, доводя сознание до высшего предела возможного. — Его улыбка была настолько натянутой, что в какой-то момент я всерьёз задумался, не псих ли он.

— Ну что ж, по вам вижу, что худо мне точно не будет, — сказал я, взяв ампулу. Несмотря на лёгкий страх перед неизвестным содержимым ампулы, любопытство пересилило. Три часа полёта в компании явно не совсем адекватного коуча обещали быть… интересными.

Я проделал те же манипуляции, что и Били. После вдоха дедлайна почувствовал необычную легкость, словно в моём разуме что-то зашевелилось, мысли стали яснее, быстрее. Я начал копаться в своих воспоминаниях, переживаниях, словно перебирал содержимое ящика с давно забытыми вещами.

— Ну что, скажите, хотя нечего и говорить… по вашей улыбке вижу, что вы теперь идеальный собеседник, — промурлыкал Били, не отрывая от меня своего взгляда.

— И вот позвольте вас спросить: как вам у нас вообще? — улыбаясь, спросил он. — Ну не дурно же! Красота и грация космического порядка! Не то, что ваши, замурованые под землёй! — Он продолжал свою рекламную тираду, не обращая внимания на мои попытки осмыслить происходящее. — Работай, получай зарплату, развивайся, развлекайся и наслаждайся! А там… что? Сырость, вонь, равенство без стимула, требуемая рождаемость, смертность и война… А у нас люди не воюют, только техника! Семья никому не нужна! Ты сам строишь свой индивидуальный мир для себя… Ну скажите, что это рай?!

Слушая его минут десять, я отвернулся, посмотрел на звёзды за иллюминатором, вздохнул и промолвил:

— Мой рай был на Оазисе, здесь же… здесь всё стерильно, бездушно. Это не рай, а… золотая клетка.

Били резко повернулся ко мне. Его глаза сверкали.

— Золотая клетка?! — прошипел он. — Вы называете это клеткой? Это свобода, понимаете? Свобода от забот, от голода, от болезней! Вы можете посвятить свою жизнь самосовершенствованию, творчеству, самореализации! Ничто не ограничивает вас!

— А что ограничивало меня на Оазисе? — спросил я, — забота о ближнем, любовь, счастье в мелочах, мы были как семья — это ли ограничения?

— Чушь! — рявкнул Били. — Это пережитки прошлого, неэффективные эмоции, которые только мешают прогрессу! Мы создали идеальное общество, основанное на рациональности и результативности! И вы, вместо того чтобы радоваться этому, цепляетесь за какие-то сентиментальные воспоминания!

Его голос был полон презрения, но я не сдавался. Я начал рассказывать о конкретных моментах жизни на Оазисе — о смехе друзей на недельных собраниях, о помощи соседям во время трудностей, о простоте и искренности человеческих отношений. Я говорил не о романтизированном прошлом, а о реальной жизни, со своими недостатками, но и с неповторимой, непередаваемой теплотой. Каждая моя фраза была вызовом, бунтом против холодной логики Глизе. Спор продолжался, и я чувствовал, что разделяю не только космическое пространство, но и пропасть между двумя совершенно разными мировоззрениями.

— Да что вы вообще знаете про мою прошлую жизнь?! — практически на повышенных тонах высказывался я. Мой тон переходил в агрессию, я чувствовал, как накатывает волна гнева. И в этот момент, словно удар током, меня резко дернуло, и я неожиданно успокоился. Тело пронзила странная слабость, мысли притупились.

— Вы так не вскипайте, уважаемый, — улыбаясь, сказал Били. — Ну зачем себе же вредите эмоционально? Нервные клетки вам ещё пригодятся.

— Ваши вспышки гнева, Берислав, могут привести вас к нежелательным последствиям, — добавил Били, его улыбка оставалась натянутой, почти неестественной, — Вы же не хотите оказаться в рядах Нукров?

— В рядах кого? — переспросил я, искренне не понимая.

— Войско Смирной Угоды, у нас так их называют, — ответил Били, откидываясь в кресле. — Это тот контингент людей, которые проявляют отрицательный баланс в нашей системе. Пленные, не принявшие наши нормы, социально неподготовленные, психически отчуждённые… так скажем, «жёлтые пижамники». Они проникают в подземный союз под видом своих и устраивают разведывательные и диверсионные подрывы.

— Но как такое возможно? — я был поражён. — Многие из этих людей были сами из Союза? Кто возьмётся управлять таким войском?

Били пожал плечами, его улыбка стала ещё шире, обнажая идеально ровные зубы. Она казалась теперь почти зловещей.

— Специально усиленные масс-медийные чипы способны парализовать любое сознание, — пояснил он, словно это было само собой разумеющееся. — А управлять ими может любой, от простого человека до комедианта из юмористический программы. Главное — внушить в сознание, что всё во благо мирового порядка и защиты системы в целом.

— Простите еще за вопрос, про жёлтые пижамы… но я в такой очнулся у вас в системе, — встревожился я, наконец осознав всю жуткость ситуации.

— О, не переживайте, — сказал Били, отмахиваясь от моих слов, как от назойливой мухи. — Это не та пижама. На их пижамах ещё присутствует эмблема синего цвета в виде трезубца, символ внутренней борьбы. И к стати, ваш знакомый Зяма сейчас присоединился к их Войску, в ряды Добровольческого Отряда.

— Постойте-ка, но… — я не успел договорить. Меня прервал голос пилотируемой системы, извещающий о посадке.

— Мы уже прилетели, — по-прежнему улыбаясь, сказал Били. — Видите, хорошее общение с приятными людьми, и время быстро пролетает.

Мы приземлились. Я оказался в огромном ангаре, заполненном разнообразными летательными аппаратами. Воздух был чистым, прохладным, пахло озоном и чем-то сладковатым, искусственным. Из ангара мы вышли в просторный холл, весь сверкающий хромированным металлом и панорамными окнами, за которыми простирался вид на гигантскую космическую станцию. Она представляла собой сложную систему взаимосвязанных модулей, вращающихся вокруг центрального ядра — огромного, прозрачного сферического купола, внутри которого, казалось, просто висела в невесомости пышная, яркая зелень. В модулях просматривались жилые зоны, лаборатории, парки, что-то похожее на торговые центры. Всё это было соединено между собой бесконечной сетью коридоров, мостов и переходов, переливающихся разноцветными огнями. В воздухе носились бесшумные транспортные капсулы, доставляя людей от одного модуля к другому. Вся станция излучала ощущение гигантской, безупречно работающей машины, созданной для комфорта и совершенства, но в то же время холодной, отстранённой и немного пугающей своей идеальностью. Не чувствовалось ни хаоса, ни случайности, только строго спланированная и выверенная гармония, словно в идеально созданном компьютерном симуляторе.

Выйдя из транспортной капсулы на центральную площадь, я оказался в самом сердце мегаполиса. Это был настоящий колоссальный город, кипящий жизнью и энергией. Всё вокруг шумело, летело, бежало — ритм здешней системы был просто бешеный, не сравнимый ни с чем, что я видел раньше. Здания взмывали в небо, блестящими стеклянными пирамидами, хромированными небоскребами и изящными, закруглёнными башнями, будто сошедшими с глянцевой картинки будущего. Воздух, несмотря на огромное количество транспорта, был чистым, прохладным, насыщенным искусственным кислородом с едва уловимым ароматом цветов, которые, как я заметил, росли прямо внутри некоторых зданий в специально созданных вертикальных садах.

Летающие автомобили, бесшумные и изящные, скользили между высотками, оставляя за собой лишь лёгкое мерцание. На улицах, по многоуровневым эстакадам, двигались потоки людей — одетые в яркую, но при этом безукоризненно функциональную одежду, они перемещались с невероятной скоростью, поглощённые своими делами. Гигантские голографические экраны, встроенные в здания, транслировали потоки информации, рекламу и новости, создавая неповторимую атмосферу динамичной городской жизни. На центральной площади, среди сверкающих фонтанов и скульптур из светящегося металла, люди отдыхали, общались, занимаясь чем-то своим, создавая ощущение гармоничного единства и одновременно абсолютного индивидуализма. Даже мусорных баков я не видел — всё было безупречно чисто, словно каждый объект, каждый сантиметр города существовал только для того, чтобы подчеркнуть его идеальную функциональность и безупречный порядок. И всё же, несмотря на всё великолепную организацию, город казался мне немного… пустым. Не хватало какого-то человеческого тепла, непредсказуемости, того самого хаоса, который, как ни странно, делает жизнь такой интересной и живой.

Но самое интересное, на что я обратил особое внимание, — практически все люди, не считая роботов-помощников, которые двигались по своим маршрутам, смотрели в какие-то маленькие телевизоры, держа их в руках. Эти устройства были плоскими, тонкими, как пластинки, и излучали мягкий свет.

— Куда они все смотрят? — спросил я, указывая на толпу погружённых в свои экраны людей.

— Мы называем это «гаджетами», — ответил Били, его улыбка стала немного самодовольной. — На них управляется вся система жизни нашего общества: информационная, политическая, экономическая и так далее. Они были ещё до ядерной зимы, просто мы продолжили совершенствоваться, а подземный союз запретил любое использование гаджетов и какого-либо информационного фона, кроме вещания пропаганды Союза. Предлагаю пройтись пешком, чтобы вы оценили, так сказать, масштабы нашей системы.

Я был только за. Мы начали движение. Били шёл легко и непринуждённо, словно парил. Я же старался идти в ногу с ним, но чувствовал себя немного неуклюже. И действительно, всё происходило так, словно мы парили над городом. Многоуровневые магистрали, пешеходные дорожки, летали прямо под нашими ногами. Мы словно двигались по невидимому потоку, проплывая между небоскрёбами и транспортными потоками. Город не просто существовал вокруг нас, он как бы обтекал, огибал нас. Это ощущение невесомости и плавного скольжения было одновременно захватывающим и немного странным. Ощущение, что город был создан не для людей, а люди в нем — лишь часть сложной, прекрасно отлаженной системы. Чувство некой иллюзии усилилось, когда я заметил, как изящные здания меняются в зависимости от нашего ракурса — словно изменяя свою форму, они создавали ощущение бесконечности и динамики. Наше продвижение по городу больше походило на путешествие по невероятному, ослепительному лабиринту, завораживающему и одновременно пугающему своей искусственностью.

— Может, желаете выпить чего-нибудь освежающего? — поинтересовался Били, заметив, что я немного устал от прогулки по невероятному мегаполису.

— Да, но я бы хотел присесть, — ответил я, указывая на ближайшую к нам парящую платформу, с которой открывался захватывающий вид на город. — Тут прекрасные виды.

— Да, тут недалеко чудесный сквер, — сказал Били. — Там у нас зоны отдыха со встроенными гаджетами, чтобы можно было и отдохнуть, и в курсе событий оставаться. А я пока пойду, возьму нам парочку освежающих напитков.

— Хорошо, — согласился я, устраиваясь поудобнее на платформе. — Но куда мы направляемся? — уточнил я, всё ещё испытывая лёгкое чувство тревоги. Несмотря на всю красоту и совершенство окружающего мира, я не мог избавиться от ощущения, что меня ведут куда-то в неизвестность.

— Пока наслаждайтесь видами нашей системы и не думайте ни о чём, — улыбнулся Били, исчезая в потоке людей. Его улыбка, казалось, несла в себе какой-то скрытый смысл, который я пока не мог разгадать.

Я остался один, погружённый в созерцание панорамы города. Под ногами, словно бесконечная река, текли потоки транспорта. Небоскрёбы, похожие на сверкающие кристаллические цветы, вздымались к небу, переливаясь всеми цветами радуги под воздействием искусственного освещения. Вдалеке виднелись огромные, похожие на космические корабли, купола — вероятно, это были жилые модули, целые города в городе. Вся эта картина была великолепной, но в то же время казалась слишком идеальной, слишком выверенной, словно виртуальная голограмма, лишённая живого, непредсказуемого дыхания настоящей жизни. И всё это окутывало меня ощущением какого-то скрытого контроля, неизбежной предопределённости. И я не мог понять, хорошо это или плохо.

Оказавшись в сквере, я был поражен его чистотой и красотой линий. В центре находился небольшой, идеально круглый бассейн, из которого бил высокий, изящный фонтан. Вокруг пруда был облагорожен пляж с белоснежным песком, идеально ровным, как будто вычерченным по линейке. Но больше всего меня удивили полуобнаженные люди, отдыхающие на пляже. А особенно девушки — на них была только нижняя часть купальника, и они даже не думали прикрывать свою наготу. Они спокойно загорали, общались, купались в бассейне, и их поведение казалось абсолютно естественным. На какое-то время я, кажется, просто застыл, открыв рот от удивления.

Внезапно меня одернул мимо проходящий парень.

— Дружок, ты чего так залип на этих «сосок»? — сказал незнакомец, используя какой-то странный жаргонный термин. — Пару-тройку сотен байтов, и ближайшая к нам сделает тебе приятное в пляжной комнате.

Я резко пришёл в себя.

— Простите, — добродушно ответил я. — Я никого не хотел обидеть, я просто не местный. Но… как же моральная сторона? Что девушка готова так легко, за байты, сделать мне приятно? — искренне удивлялся я.

Незнакомец посмотрел на меня с непониманием.

— А кому ты интересен, дружок, если у тебя нет байтов? — удивился он. — Нет, ты, конечно, можешь найти подружку по интересам и проводить с ней своё и так бесценное время, но это выйдет намного дороже — и финансово, и психологически. Зачем такие трудности?

— Ну а как же любовь, чувства и… — я не успел договорить, как незнакомец перебил меня. — Ты ещё детей заведи, сумасшедший! У тебя даже часового кошелька нет на руке! — Он махнул рукой и пошёл дальше, оставляя меня в полном недоумении.

Я присел в стеклянном автопавильоне, похожем на небольшую кабинку. Внутри находились шесть квадратных экранов, и любой желающий мог ввести свой системный логин и пароль, чтобы войти в режим информационного обеспечения.

Рядом со мной стоял парень и смотрел спортивную трансляцию. Он постоянно что-то выкрикивал: «Ну давай, давай! Обгоняй, обгоняй, давай!» Его лицо было напряжённым, глаза горели азартом.

Сбоку сидела девушка и смотрела в свой гаджет. Через несколько минут она выругалась и пробурчала себе под нос: «Вообще в шоке! Спать сразу с двумя, при этом не поднимать свой «хай» на максимум, а потом удивляется, почему её не взяли в следующий сезон программы «Дура»! Её слова прозвучали как обычный комментарий к увиденному в сети, обыденность жизни в этой системе.

В этот момент парень резко крикнул: «Сволочь, не обогнал! Я слил последние байты!» — Он резко ударил кулаком по экрану монитора. Экран треснул, и парень резко упал в конвульсиях, его тело начало биться в судорогах. Я в ужасе наблюдал за происходящим, не понимая, что случилось. Возможно, перегрузка системы, или что-то ещё…

Девушка просто фыркнула и равнодушно продолжила смотреть в свой гаджет. Её реакция на рядом лежащего человека была настолько холодной и безразличной, что леденящий ужас пронзил меня. Она, казалось, даже не заметила ничего необычного. Для неё это была просто ещё одна случайность в потоке информации, ещё одно событие, которое не заслуживало внимания.

Парень примерно минуту корчился от боли, его тело билось в судорогах. Я, не раздумывая, дернулся к нему на помощь, подхватил его голову, стараясь удержать от ударов о пол. Я всё время спрашивал, как он себя чувствует, но он не отвечал, лишь стонал от боли. Когда конвульсии наконец прекратились, он лежал неподвижно, тяжело дыша. Когда он открыл глаза, взгляд его был пустым, потерянным. Он посмотрел прямо мне в глаза, поблагодарил за помощь хриплым голосом и промолвил, глядя в потолок:

— За мной придут наверное? На что я буду существовать? Мне восьмой кредит не дадут, а работать я больше не могу… Остаётся только самоуничтожение…

Его слова прозвучали как приговор, как окончательное признание поражения в этой идеальной, но жестокой системе. В них не было ни надежды, ни протеста, только смирение перед неизбежным.

Я помог ему подняться и, стараясь поддержать, решил завести с ним беседу:

— О чём ты говоришь? О каком самоуничтожении?

— Я… я… да что я… — пробормотал он, опустив голову. — Тут все так… Тут все на байтах. Нет байтов — ты никто. Все в большом потоке по добыванию байтов, тайминг временных показателей и симуляция свободы… Я устал… — промолвил парень, голос его был полон отчаяния.

— Может, тебе надо отдохнуть? Взять пару недель на отдых? — предложил я, надеясь хоть как-то помочь ему.

— Отдых? — засмеялся незнакомец, горький, безрадостный смех. — О чём ты говоришь, друг? На что я буду жить? Еда, вода, жильё, медицина, глобальная сеть, свежий воздух — всё стоит байтов. Всё просто: всё. Нельзя останавливаться… — Он замолчал, тяжело дыша.

— У тебя нет своего жилья? — уточнил я, пытаясь понять, как устроена эта система.

— Тут практически ни у кого нет своего жилья! — фыркнул он. — Всё принадлежит системе! Ты только можешь снять в аренду. Ты что, с Венеры? Говоришь чушь!

— А… а… а что, если ты заболеешь? — спросил я, надеясь, что в этом идеальном городе хоть что-то устроено по-человечески.

— Ох, болеть вообще не стоит, — ответил он, снова опустив голову. — Если нет медицинского статуса «всё включено», то лучше сдохнуть…

— Медицинский статус — это что такое? — удивился я, всё ещё не понимая устройства этого мира.

— Ты кто такой вообще, мужик? — спросил меня незнакомец, с подозрением рассматривая меня.

— Я?! Я просто гость в вашей системе мира, — ответил я, стараясь объяснить свою ситуацию.

— А мне кажется, ты просто больной, — ответил незнакомец с недоверием. Его взгляд стал ещё более пристальным.

— Нет, правда, я попал к вам из Союза, — сказал я, решив прояснить ситуацию.

— Да ладно, — ответил он, скептически подняв бровь. — И как ты тут вообще ходишь? — удивился он.

— Нас всё время масс-медийная информация пугает, — продолжил он. — Что нам надо больше работать, а то Союз захватит и поработит нас. — Он немного помолчал, обдумывал сказанное мной про Союз. — Так так, вот как значит… — прошептал, как будто сам не веря услышанному. Казалось, что он впервые задумался о том, что ему постоянно внушают. В его глазах я прочитал не только недоверие ко мне, но и зарождающееся сомнение.

— Но а как же другие люди тут живут? — спросил я, стараясь хоть как то наладить контакт.

— Люди? Какие люди? Мы все тут живые роботы! Хотя, да, я видел людей… — ответил он, его голос стал тише, как будто он делился какой-то тайной. — В конторах по трудоустройству, приходящих устраиваться на работу… на любую работу. Готовых на всё, чтобы их взяли. Главное — люди уже даже не знают, зачем живут. У них отняли всё, оставив им только их труд. Водоворот каждодневного судорожного выживания затягивает их. Посмотри на хозяев, превращающих отнятые часы, дни, годы чьих-то жизней в красивые бесполезные безделушки… — Он сделал паузу, переводя дыхание. — Слушай, мужик, ты либо тупой, либо идиот! Тут все вокруг живут по правилу: заработать байты, хорошо пожрать, поспать, потрахаться, употребить кайф и лишний раз не вникать. — Он подвёл итог, глядя на меня с усталостью и разочарованием.

— Ну а если… — хотел сказать я, но он перебил меня.

— Нет никаких «если»! — сказал незнакомец, прерывая меня. — Только байты! Заработай, найди, возьми в кредит, выиграй — да как хочешь, но найди! Вот и всё! — В этот момент к нам подошёл Били с двумя освежающими коктейлями.

— Всё хорошо? — спросил он, улыбаясь.

— Да, всё нормально, — ответил я, чувствуя себя немного неловко. — Мы тут… общались с… извините, а как вас…? — Но незнакомец уже ушёл в сторону городской суеты, растворившись в толпе, оставив меня с Били и множеством вопросов. Вкус коктейля показался мне неожиданно горьким.

— Тут алкоголь? — спросил я, чувствуя горьковатый привкус коктейля. — Горчит… — добавил я.

— Да, немного виски и рома, — ответил Били, улыбаясь. Он оглядел меня с головы до ног, как будто оценивая.

— О, какая прелестная особа с вами, — добавил Били, заметив девушку, всё ещё сидящую рядом, уткнувшись в свой гаджет. Его взгляд скользнул от неё ко мне, а потом обратно.

— Да мы как бы… не знакомы, — ответил я, немного смутившись.

— Это не важно, — оборвал меня Били. — Милое создание, вы свободны сегодня? — спросил он девушку, обращаясь к ней с напускной галантностью.

Она подняла свой взгляд на нас, посмотрела на Били, потом на меня, и ответила, не отрываясь от своего гаджета:

— Сколько у тебя на часовом кошельке, малыш? Потянешь ношу, на которую претендуешь? — спросила она, не скрывая своего цинизма.

— Ну, милая, зачем так сразу? — попытался вывернуться Били, его улыбка немного потускнела.

— Ну ясно, — отрезала она, снова уткнувшись в гаджет. — Очередной холявщик на интим. Удачи вам, мальчики. — После этого она снова вернулась к просмотру своего гаджета, словно наш разговор для неё не имел никакого значения.

Я совершенно не понимал, что происходит. Били просто ответил, пожав плечами:

— Ладно, пойдём Берислав. Тут либо завышенная самооценка, либо глупое восприятие реальности… — Он махнул рукой, предлагая мне уйти.

Коктейль взбодрил мои рецепторы после дедлайна, пока мы продолжали прогулку по городской местности. Я всё ещё пытался осмыслить услышанное ранее.

— И всё-таки, куда мы направляемся? — спросил я, всё ещё немного ошеломлённый.

— Друг мой, у нас насыщенная программа, — ответил Били, широко улыбаясь. — Сначала мы сходим в Rolex-центр. Откроем вам часовой кошелёк. Вы же должны как-то существовать в нашей системе. Оформим на вас небольшой кредит, и всё — вы полноценный обитатель системы! — сказал он, словно это было самое естественное дело на свете.

— Часовой кошелёк? — удивился я, не понимая, о чём идёт речь.

— Да, на часах отображается вся информация: сколько у вас байтов, сколько вы должны возмещать за кредит, сроки, суммы… обширное меню, — пояснил Били, словно это было само собой разумеющимся.

— А если я не хочу жить в кредит? Хочу по тем средствам, которые смогу заработать? — сказал я, всё ещё пытаясь сопротивляться этой системе.

— Ну, во-первых, с чего-то надо начать, — ответил Били, не теряя оптимизма. — Пусть даже с минимального займа. Но так всё в вашей власти, — сказал он, подмигнув мне. — Попробуйте, может, у вас получится! — И он улыбнулся ещё шире.

— Вечером мы запланировали для вас встречу в кафе «За обе щеки» с человеком, которого, на наш взгляд, вы будете удивлены увидеть. Так скажем, сюрприз! — не сходила улыбка с лица Били. Он говорил это с таким видом, будто готовил для меня невероятное представление.

— Интересно и интригующе, — сказал я, чувствуя, как любопытство берёт верх над осторожностью.

— Вот-вот! Ну а завтра… хотя, впрочем, что будет завтра, узнаете с утра, — загадочно ответил Били. Он явно наслаждался моей растущей интригой.

Мы шли все дальше к высотным зданиям Rolex-центра. Здания, похожие на гигантские хронометры, взмывали в небо, сверкая полированным металлом и стеклом. Их фасады были украшены сложными узорами, напоминающими циферблаты и стрелки часов. Окрестности центра представляли собой сплав футуристической архитектуры и изумрудной зелени аккуратно подстриженных газонов. Воздух был чистым, почти стерильным, и только лёгкий ветерок шелестел листьями идеально выровненных деревьев. Между зданиями курсировали бесшумные летательные аппараты, похожие на сверкающих насекомых, а пешеходные дорожки были пустынны, будто город ожидал какого-то грандиозного события. Всё вокруг дышало богатством и технологическим совершенством, но в то же время царила неестественные тишина и спокойствие, что вызывало лёгкое беспокойство. Даже небо над Rolex-центром казалось слишком чистым и бездонным, словно это было не настоящее небо, а его искуственная имитация.

Мы подошли к зданию Rolex-центра. Перед нами располагались четыре входа, каждый из которых был окрашен в яркий, насыщенный цвет: чёрный, красный, зелёный и жёлтый. Они выглядели как четыре портала в разные миры.

Я поинтересовался у Били, что означают эти цвета. Он ответил с некоторой нерешительностью, словно сам не был до конца уверен в ответе:

— Это… уровни классности клиентоориентированности, — промямлил он, немного покраснев. — И указал на жёлтую дверь.

Опять жёлтый, — подумал я, вспоминая жёлтый цвет такси и жёлтые пижаму. Неужели этот цвет будет преследовать меня на протяжении всего моего пребывания здесь? Мы вошли в здание через жёлтый вход.

Внутри царила атмосфера сдержанной роскоши. Интерьер был выполнен в спокойных, приглушённых тонах: бежевый мрамор, светло-серый металл, искусно подобранная мебель из светлого дерева. Воздух был прохладен и чист, пахло чем-то ненавязчиво сладковатым, возможно, дорогим парфюмом. Мягкий свет струился из скрытых светильников, создавая уютную, почти интимную атмосферу. За стойкой регистрации сидела женщина в элегантном костюме, которая, казалось, была сделана из того же материала, что и само здание — безупречная, сдержанная, словно статуя. На стенах висели картины в стиле минимализма, а в воздухе витал тихий, ненавязчивый гул — это работали сложные механизмы, поддерживающие безупречную работу этого мира. Всё выглядело безукоризненно, стильно и дорого, но вместе с тем холодно и отчуждённо.

Женщина за стойкой регистрации не проявляла никаких эмоций, её лицо было невозмутимо, взгляд — спокойный и проницательный. Она напоминала скорее сложную, прекрасно отлаженную машину, чем живого человека. Даже её жесты были минимальны и точны, каждое движение выверено и отмерено. Она создавала впечатление безупречной эффективности и холодной профессиональности. В её образе не было ничего лишнего — только абсолютная готовность к работе.

Процесс оформления «часового кошелька» и зачисления кредитных средств, а также их использование для оплаты товаров, полностью автоматизирован. После создания личного системного аккаунта в VATO предоставления необходимых документов и подтверждения личности, информация о кредите мгновенно заносится в систему. Сумма кредита отображается на часах — это и есть «часовой кошелёк». Оплата товаров происходит через систему считывания данных с часов. Это происходит мгновенно и бесконтактно, посредством специального чипа «iXQ», интегрированного в сами часы. Существуют разные уровни доступа и лимиты на расходы, которые также отображаются на часах. Вся процедура проходит быстро, эффективно и безупречно отлаженно, без каких-либо задержек или неточностей. Подобная система напоминает идеальную финансовую машину, где все процессы оптимизированы.

Я попытался заговорить с женщиной за стойкой регистрации, приветствуя её обычным «Здравствуйте». В ответ я получил короткий, отрывистый ответ, произнесённый механическим, безэмоциональным тоном,

— Ваш номер 47. Проходите. Не задерживайте очередь. — Её голос был лишен каких-либо интонаций, словно она зачитывала инструкцию с экрана. Я даже немного удивился такой механической отстранённости.

Обернувшись назад, никакой очереди за мной не было. Я был совершенно один, не считая Били. Слегка озадаченный, я всё же последовал указанию и направился вглубь помещения.

Внутри всё продолжалось в том же духе — сдержанная элегантность, предельно функциональный дизайн, полное отсутствие суеты и почти абсолютная тишина. Пространство было разделено на несколько зон, отделённых друг от друга стеклянными перегородками. За этими перегородками виднелись люди, занятые своей работой. Они выглядели так же сдержанно и безупречно, как и женщина за стойкой регистрации. Воздух был чистым и прохладным, пахло чем-то дорогим и ненавязчивым. На полу лежал идеально чистый светло-серый ковер, по которому было приятно ступать. В целом, атмосфера была одновременно впечатляющей и немного пугающей своей стерильной, почти безжизненной холодностью. Мне стало казаться, что я попал в музей будущего, где люди — лишь часть сложного и безупречно работающего механизма.

Дождавшись, когда на одном из экранов замигает мой номер 47, я подошёл к указанному окну. Как только я приблизился, мне тут же протянули внушительную стопку бумаг — не меньше сорока листов. Вместе с ними мне вручили штемпельную подушку с тёмно-синими чернилами. Молодой человек, одетый в безупречно выглаженный костюм, вежливо произнёс:

— Добрый день, Берислав. Rolex-центр подготовил весь комплект документов для вас. Вам нужно ознакомиться и проставить в правом верхнем углу отпечаток вашего большого пальца на каждом листе.

Я начал просматривать документы, но не успел дочитать и первый лист, как Били прервал меня:

— Дорогой мой, это всё формальность. Не вижу смысла на это тратить время. Ставьте, и закончим с этим.

Я на мгновение засомневался. Они даже знаю как меня зовут. Столько бумаг… Столько мелким шрифтом написанного текста… Но, подумав, что мне всё равно нечего терять, я решил довериться Били и поставил отпечаток своего большого пальца на всех листах.

Взамен мне тут же выдали часы — стильные, элегантные, но строгие. После того как их просканировали, на циферблате загорелись цифры. На дисплее отобразилось: «500 000 байтов, 33%, 61368 часов». Эти цифры и термины были мне совершенно непонятны. Я надел часы и, немного растерянно, спросил Били:

— Много ли это… пятьсот тысяч байтов?

— Ну, для начинающего человека в нашей системе — старт неплохой, — ответил Били, улыбаясь. — Так что всё впереди!

Но мне очень сильно хотелось узнать средний уровень жизни в этой системе. И как только мы вышли из здания Rolex-центра, я схватил первого проходящего мимо человека в строгом пиджаке и спросил:

— Сколько зарабатываешь?

Прохожий посмотрел на меня с таким выражением лица, словно я был заразен. Он промямлил что-то невнятное:

— Три мегабайта в 720 часов… с восьми часовыми перерывами на сон…

Пока я держал его за руку и пытался осознать услышанное, подошёл Били и резко одёрнул мою руку:

— Вы что делаете?! Так у нас нельзя! Что за грубость?!

Били выглядел расстроенным и немного напуганным. Он явно не ожидал от меня такой импульсивности. Он помог прохожему, который, к счастью, не выглядел сильно травмированным, и, немного успокоившись, объяснил:

— Берислав, ты должен понимать, что такие вопросы задавать нельзя. Это не принято в нашей системе. Люди здесь… они… чувствительны к подобным темам. Это личная информация, и никто её не разглашает. Понимаешь?

Он немного помолчал, глядя на меня с беспокойством.

— Тебе нужно лучше изучить правила, прежде чем начинать задавать такие вопросы. Мы можем попасть в неловкое положение из-за твоей… прямолинейности. Пойдём, пока мы еще можем идти. Мы направились в кафе «За обе щеки». Там меня ждал сюрприз, со слов Били. Забудь о том, что только что произошло говорил я сам себе.

Били, не дожидаясь моего ответа, повёл меня в сторону кафе, оставляя позади сбитого с толку прохожего и неприятный осадок от произошедшего. Теперь мне стало ещё более любопытно узнать, кто меня ждёт в кафе.

Мы шли к кафе «За обе щеки», молча. Били был немного напряжен, я же всё ещё обдумывал неловкую сцену с вопросом о зарплате. Улицы были чистыми и пустынными, высокие здания нависали над нами, словно каменные гиганты. Воздух был прохладным и свежим, но в нём ощущалась некая неестественная стерильность.

Кафе «За обе щеки» оказалось небольшим, уютным заведением, резко контрастировавшим с холодной строгостью Rolex-центра. Оно было расположено в небольшом переулке, затенённом зеленью. У входа нас ждал человек. Он стоял, опершись о стену. На нём был простой, немного поношенный костюм, но в его глазах светилось какое-то неуловимое величие. Его лицо было изборождено морщинами, волосы с прорезью седина, но всё его существо излучало спокойствие. Он был абсолютно не похож на всех, кого я видел в Rolex-центре. В нём не было холодной стерильности, только тепло и какая-то загадочная улыбка.

Били, остановившись рядом со мной, почтительно кивнул этому человеку. Что-то в его взгляде, в его невозмутимости, говорило о том, что я знаю его хорошо.

— Нико!? Это ты?! — вырвалось у меня с удивлением. Я и правда не ожидал увидеть здесь его.

— Если честно, я и сам не ожидал, тебя увидеть тут, Берислав, — ответил он с лёгкой улыбкой, в которой сквозила лёгкая ирония.

— Вот это да… Сколько же лет прошло… — невольно вырвалось у меня. В моей голове всё перемешалось. Этот человек, которого я считал умершим…

— 52560 часов, примерно так, — спокойно произнёс Нико.

Мне было не привычно высчитывать время в часах, и я немного задумался, пытаясь перевести это в привычные года. И тут же меня пронзила догадка:

— Но ты же умер… от голода.

— Кто тебе такое сказал? Ты о чём? — удивился Нико, его брови слегка нахмурились.

— Костя… Мы его встретили на Земле… — ответил я, вспоминая нашего старого друга и его рассказ.

— Ах, Костя… этот… этот… — Нико начал подбирать слова, немного замешкавшись. В этот момент заговорил Били:

— Ну что же, я вижу, вам есть о чём поговорить. Вы давно не виделись. Я умываю руки и прощаюсь с вами, Берислав, до завтрашнего утра.

Били вежливо кивнул мне, моргнул Нико и, оставив нас наедине, удалился. Мы с Нико вошли в уютное кафе, оставляя за спиной загадочного Били.

Мы сели за столик на двух персон, уютно устроившись в углу небольшого зала. Кафе действительно больше напоминало заведение для тех, кто хочет плотно поесть, чем место для светских бесед. Запах свежей выпечки смешивался с ароматом кофе, создавая уютную и немного домашнюю атмосферу.

— Как же я удивлен нашей встрече после стольких лет… Но я до сих пор не верю, что ты жив, после того как я сам выбрался из Оазиса… Встретил Костю, который сказал, что тебя нет… слова так и летели из меня

— Да-да, Костя… Эта сволочь… Он бросил меня подыхать… — вырвалось у Нико с горечью. Его лицо исказила гримаса, полная боли и негодования.

— Объясни, я не понимаю, что произошло, — попросил я, чувствуя, как нарастает напряжение.

Нико сделал глоток воды, прежде чем продолжить историю терзающую его мысли.

— Когда мы бежали из Оазиса… Мы провели в пути десять дней… Вода и еда были на исходе… На утро одиннадцатого дня я проснулся, а остатков моей еды и воды — нет. И Кости тоже нет. Он просто сбежал… с моими припасами…

Его голос дрогнул. Он выглядел изможденным, и я представил, какой ужас он испытал, оставшись один в безжизненной пустыне без еды и воды.

— Но как он мог с тобой так поступить? — встревоженно возмутился я. Предательство друга — это всегда удар ниже пояса, особенно в такой ситуации.

— Это друг мой… надо у него спросить… Меня спас дождь, — ответил Нико, немного успокоившись. — Я не ел три дня, но благодаря дождю я пил с лужи и хотя бы мог утолить жажду. А когда уже начинал изнемогать… меня подобрали с земли роботы-разведчики VATO. Так я и оказался тут, — закончил он, слабо улыбнувшись. Улыбка эта была скорее горькой, чем радостной.

— Да уж… Ну такого предательства от Кости я никак не мог ожидать, — признал я. Я знал Костю, хоть и не очень хорошо, но предательство друга всегда больно.

— Я и подавно, — сказал Нико, его голос был полон горечи. — Он был моим самым лучшим другом…

Только я собрался спросить, как у него обстоят дела в этом новом мире, как Нико сделал жест, чтобы я немного затих, поднес палец к губам и указал на большой монитор в кафе, где шла новостная лента. На экране бегущей строкой шла новость. Нико проговорил, усмехнувшись.

— Вот и ещё один сгорел… — его слова звучали без особой жалости. — …красть терабайты и не стесняться…

На экране крупным шрифтом значилось: «Ещё один нарушитель системы безопасности уничтожен за попытку кражи бюджетных средств. Попытка кражи: двенадцати терабайт. Приговор: немедленное уничтожение». Нико, казалось, не был удивлен или расстроен этой новостью. Он спокойно смотрел на экран, а потом снова посмотрел на меня.

— И он повторил, — Такие объемы воруют, ты можешь представить? Двенадцать терабайт! — сказал Нико, его голос был полон сарказма. — А все говорят, — Чипы в голове не дадут сознанию пойти на воровство. Все это чушь!

— Слушай, а ты сам где трудишься и сколько получаешь? — спросил я, меня все сильней заинтересовала тема заработка в этом новом мире.

— Ремонтник и восстановитель дронов, — ответил Нико. — Моё жалование — четыре мегабайта за 600 рабочих часов. Этого, если честно, мне не хватает…

— Мне выдали первоначальный кредит 500 000 байтов, — поделился я своей информацией.

Нико тут же рассмеялся, громкий и заразительный смех заполнил тихий уголок кафе.

— Они тебе кинули кость, чтобы ты не сдох в ближайшие две недели и шел работать и платить по кредиту! — сказал он, успокоившись. — Это сущая мелочь! — добавил он, немного подумав. — Тут, Берислав, всё не так красиво, как кажется…

Его слова заставили меня задуматься. Кредит в 500 000 байтов казался внушительной суммой, но, судя по всему, это был лишь минимум, необходимый для выживания в этом мире, где объёмы данных измеряли не только информацию, но и, видимо, покупательскую способность. Я почувствовал, что только начинаю понимать, насколько сложной и жестокой может быть эта система.

— Ты тоже закредитован? — уточнил я, всё ещё поражаясь масштабам системы.

— Тут все закредитованы, и даже не один раз, — ответил Нико, его голос звучал устало. — Система потребления и быстрого темпа жизни… Многие работают на двух-трёх работах, чтобы позволить себе красивую жизнь, к которой все стремятся. И это при том, что только у самых богатых — а это верхушка системы — есть собственные дети и животные. Они себе это могут позволить, а остальные бегут за красивой жизнью из ленты новостных трендов…

— Да, ещё хотел спросить: а почему тут всё исчисляется только в часах? Нет недель, месяцев, годов? — удивился я, обратив внимание на странную систему исчисления времени.

— Очень просто, — ответил Нико. — Чтобы человек сильно не задумывался о времени и своем возрасте как о чём-то, что составляет какой-то этап. Главная цель — работа на максимуме. Нет выходных и праздников, нет пенсии и социального пакета. Хочешь отдыхать — пожалуйста, можешь отдыхать, но тогда тебе не на что будет жить. Хочешь отпуск — бери, пожалуйста, но сперва надо накопить на него. Можешь, конечно, верить в удачу, играть в казино или на ставках на спорт, но это только затягивает и глубже втягивает тебя в долги. Редко кто срывает куш, но, конечно, такие есть…

— А если я вдруг заболею… или ещё хуже — умру? — с тревогой продолжил я, представляя себе мрачную перспективу.

— Лечись, — ответил Нико, его голос был лишен всякой надежды. — Правда, вся медицина тоже платная и очень дорогая. А уж если сломался наглухо… то тебя запакуют в черный пакет, отправят в крематорий, а оттуда твой пепел отправится в открытый космос. Как-то так: был человек — и нет человека.

— Но твоё место система уже растит новую особь, — продолжил он, как будто описывая неотвратимый природный процесс. — Непрерывный механизм. Ты, наверно, уже слышал про города, где одни только дети и те, кто их взращивает?

— Да, я в курсе, — с унынием проговорил я. — Но зачем я им, если тут всё отлажено?

— Всё, да не всё, — покачал головой Нико. — В этой системе много сбоев. Не каждый выдерживает. Одни умирают, кто-то бунтует и попадает в Укры принудительно. Есть также отказники системы… Их, как космический мусор, бросают на старые, дрейфующие космические города-призраки. И они там живут… как отребье…

— А ты нужен, что бы заполнить те пустоты, где большая нехватка человеческого ресурса добавил Нико.

Его слова вызвали во мне чувство глубокого отчаяния. Идеальная, на первый взгляд, система, оказывалась жестокой и безжалостной машиной, которая без колебаний выбрасывала ненужные детали, оставляя людей на произвол судьбы. Жизнь здесь была лишь бесконечной гонкой за выживание, а люди — винтиками в огромном механизме, без права выбора и без надежды на покой.

Система, в которой он жил, была построена на постоянном движении, на постоянном стремлении к большему, без возможности остановиться и подумать о смысле происходящего, о том, зачем они так усердно работают, постоянно загоняя себя в долги.

Мы молчали с минуту… я продолжил…

— Города-призраки? А кто там живёт? — спросил я, пытаясь представить себе жизнь в этих заброшенных местах.

— Те, кто не смог платить по долгам, тяжелобольные и немощные, наркоманы, которые подсели на сильные наркотики, душевнобольные… Все, кто не смог принять или кого не приняла система космической жизни, — ответил Нико, его голос был полон безысходности.

— Но как они там живут? Чем питаются? Не легче ли вернуться на Землю? — продолжал я удивляться, не понимая, как можно существовать в таких условиях.

— Это, по сути дела, города-свалки, — объяснил Николя. — Весь мусор, чтобы не выбрасывать в космос, свозят именно туда. И всё то отребье, которое там находится, как черви в навозе, ищет еду в этом мусоре… А вернуться на Землю исключено. Никто тебя не отпустит, если ты только не боевой Укр, идущий на смерть, — добавил он, его слова звучали как приговор.

— Скажу больше, — продолжил Нико, словно погружаясь в мрачные статистические данные. — За то время, которое прошло с момента ядерной войны и успевших взлететь SPACE-XXXL космических кораблей-городов — а это сто шестьдесят два города — из них два города погибли после удачных диверсионных действий Союза, один потерял управление и исчез в чёрной дыре, восемь превратились в города-призраки, сорок один за чертой бедности и экономической пропасти… Плюс на полном обеспечении города-дети. Они не приносят экономического прироста, кроме как новых не созревших людей…

— Но почему Били мне показывал другую сторону системы? — удивился я, вспоминая рассказы своего знакомого.

— Били — простой агент здешней безопасности, — ответил Нико. — Зачем ему показывать, как тут плохо? А самое интересное — это то, что они меня специально нашли, чтобы я внушал тебе, как тут великолепно. Но я не собираюсь тебя обманывать. Лучшее время было на Оазисе… а тут…

— Слушай, если честно, давай уйдём в другое место, — сказал Нико, его голос звучал напряжённо. — Мне тут как-то не по себе. Пошли, пройдёмся, я знаю, куда можно сходить…

Пока мы были в кафе «За обе щеки», мы выпили только по стакану воды. Мы настолько прониклись беседой после стольких лет, что потеряли чувство времени.

Мы вышли из кафе. Космический город уже поворачивался от солнца к ночным звёздам. Холодный свет звёзд отражался в стеклянных небоскрёбах, создавая иллюзию холодного, бездушного величия.

— Да где же найти правду всему, что я увидел за это время странствий после ухода из Оазиса? — промолвил я, всё ещё находясь под впечатлением от услышанного.

— Правда в том, что у тебя нет обязанностей в этой системе, — начал Нико, его голос звучал тихо, но уверенно. — Они все надуманные. Вот смотри, ты целыми часами пыхтишь, нервничаешь из-за суеты, а зачем тебе это? Ты обязан только радоваться жизни и любить своих близких. Вот ты понимаешь, какая жизнь тебя ждёт? Понимаешь! Сейчас я существую с утра и до вечера, по двенадцать часов вкалывая с небольшими перерывами на отдых, сон и, если повезёт, секс. В моменте у тебя есть пара часов для себя любимого, которые ты тратишь, листая новости в интернете, лайкая незнакомых людей, информационную истерику и так далее. А мгновение проходит так быстро, ты практически их не замечаешь…

— Нелюбимая работа, зато там нормально платят, — продолжал Нико, его слова звучали как обвинение, обращённое не только ко мне, но и к нему самому. — Ты приходишь домой поздно вечером, уставший, злой на весь мир. Ешь, заходишь в глобальную сеть, дрочишь нервы, пока не захочется спать. А зачем ты тогда зарабатываешь, если ты практически не живёшь?

Мы шли по безлюдным улицам космического города, а Нико продолжал свою речь, словно изливая душу:

— Правда в том, что ты можешь делать всё, что захочешь, но у всего есть последствия. Правда в том, что к твоей старости никто не изобретёт вечную жизнь, и ты умрёшь, а тут старики умирают быстро, после 60 идешь по сути на списание. Да ты в любой момент можешь умереть. Вот, а ты не ценишь, не помнишь, что, возможно, сегодня — твой последний день в жизни.

— Правда в том, что самое ценное в жизни — это человеческая жизнь, — подвёл он итог, остановившись на мгновение. — А у нас вечная война за ресурсы Земли. И тут, — он показал пальцем вверх, — и там, — указал вниз, — людям не кажется глупым, что если ты сейчас выйдешь на улицу и убьёшь любого прохожего, тебя закроют в клетку, а если пойдёшь на войну, убьёшь тысячи — тебя похвалят и даже мегабайты дадут. Тебя не смущает этот парадокс? Люди смирились с этой глупостью…

Дальше мы шли в тишине. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и неотвратимые, словно отражение жестокой реальности, в которой мы оказались.

Молчание повисло между нами, тяжёлое и густое, как космическая пыль. Мы шли по улицам города, где гигантские, переливающиеся всеми цветами радуги, многоуровневые мосты, которые тянулись вверх и вниз, теряясь в бесконечной перспективе. Огромные стеклянные здания, похожие на кристаллы, отражали мерцание звёзд и далёких галактик, создавая ощущение невероятной глубины и масштаба. Воздух был чист, почти стерилен, но в нём ощущалась какая-то неестественная тишина, прерываемая лишь тихим гудением систем жизнеобеспечения и редким шуршанием шагов по идеально гладкому покрытию улиц.

Над нами простиралось прозрачное, как хрусталь, стеклянное небо. Оно было настолько чистым, что казалось, будто мы находимся не внутри гигантского сооружения, а парим где-то в открытом космосе. Мириады звёзд сверкали над нами, образуя завораживающую картину космической бездны. Млечный Путь пронзал небосвод, словно река света, вливающаяся в бесконечность. Звёзды, кажущиеся близкими и доступными, были на самом деле удалены на миллионы световых лет. Этот контраст между искусственным, технологичным миром города и безграничностью, вечностью космоса создавал ощущение одновременно уюта и беспокойства.

Я погрузился в глубокую задумчивость. Холодный свет звёзд, отражающийся в идеально гладких поверхностях зданий, усиливал ощущение инородности, неестественности окружающего мира. Внутри меня нарастало чувство тревоги, смешанное с бессилием и непониманием. Все, что я видел и слышал за последнее время, ломало привычные представления о реальности, о жизни, о добре и зле. Идеальный, на первый взгляд, космический город, оказался лишь блестящей оболочкой, скрывающей глубокую социальную и моральную язву.

Слова Нико эхом отдавались в моей голове. Символом всего того безумия, которое царило вокруг. Убийство одного человека — преступление, достойное заключения. Убийство тысяч — геройство, заслуга, награждаемая материальными благами. Где грань? Где справедливость? В этом идеально выстроенном, технологически совершенном мире, мораль была искажена до неузнаваемости. И это пугало больше всего. Это чувство безысходности, осознание того, что система, в которой мы оказались, — это бездушная машина, не считающаяся с человеческой жизнью, давила на меня всё сильнее.

Я нарушил тягостное молчание, вопрос вырвался из меня, как крик: — А как вытащить чип из головы?

Нико посмотрел на меня косящимся взглядом, словно пытаясь разглядеть что-то глубоко внутри меня. Его лицо, обычно открытое и дружелюбное, теперь выражало тревогу и скрытую боль.

— По правде, я не знаю, — промолвил он, и в его голосе послышалось сомнение. — Но думаю, без херургического вмешательства не обойтись. — Он помолчал, глядя куда-то вдаль, словно размышляя о чем-то своем. — Зачем тебе это знать?

— Я хочу на Землю сбежать, — ответил я, голос звучал удрученно. — Тут мне тоже места нет.

Нико остановился, и его брови нахмурились. — Но там война, что ты там будешь делать? — Его удивление было искренним, а не показным.

— Мне кажется, что есть ещё на Земле места, где спокойно, — возразил я, пытаясь сформулировать свои мысли. — Просто нас обманывают информационной войной. Они рисуют картину всеобщего хаоса и разрушения, чтобы мы не пытались сбежать из Союза или Системы. Чтобы мы остались, в их идеально контролируемом мире. Но я верю, что есть ещё уголки, не затронутые войной, настоящие оазисы, где люди живут свободно и мирно.

Мы остановились на краю высокой платформы, под нами простиралась бездна, заполненная мерцающими огнями космического города. В этот момент я вдруг почувствовал, что эта безумная идея, побег на Землю, — это не просто мечта, а единственный шанс на спасение. Возможность вырваться из этого идеального, но холодного и бездушного мира, где людей превратили в управляемых роботов с чипами в головах. Я представлял себе тишину леса, шум морского прибоя, ощущение настоящей свободы и искренней человеческой связи, все это я видел из фильмов до Ядерной Войны. Этот побег, этот бунт против системы, казался мне единственным способом вернуть свою душу и обрести смысл жизни. А страх перед войной уже не казался таким уж непреодолимым. В сравнении с этой пугающей, лишенной человечности жизнью, риск казался вполне оправданным. Теперь вся моя энергия была сконцентрирована на одном — как вытащить чип. И я знал, что отныне моя жизнь — это борьба за свободу.

Нико, словно внезапно вдохновлённый моей идеей, выпрямился и произнёс: — Есть один вариант… Мы можем обратиться к хирургу, но не на Глизе. Здесь слишком много глаз, слишком много контроля. Есть… космические провинции, заброшенные станции, города-призраки… Там, вне поля зрения центральной власти, работают медперсонал для чрезвычайных ситуаций. Они не задают лишних вопросов.

Его слова зажгли во мне новую надежду.

Но время терять нельзя. Мы начали обсуждать детали плана, и я почувствовал, что Нико, такой же, как и я, устал от этой искусственной, стерильной реальности. Ему, как и мне, надоело жить в клетке, пусть даже и золотой.

Но путь к свободе обещал быть нелёгким. Представление о «городах-призраках» вызвало у меня чувство тревоги. Это были не просто заброшенные места. Это были мрачные, таинственные локации, населённые тенями прошлого, где обитали люди, отвергнутые обществом.

Действовать надо прям сей час — сказал Нико. Мы покинули Глизе под покровом звездной ночи. Космический город, сверкающий днём, превратился в гигантский лабиринт, погружённый во тьму. Без постоянного света, он казался ещё более чудовищным, ещё более бездушным. Мертвенно-бледный свет звёзд пробивался сквозь непроницаемый мрак, освещая лишь фрагменты этой гигантской конструкции, похожие на кости некоего исполинского существа.

Мы пробирались по запутанным коридорам и туннелям, минуя заброшенные сектора, где в полумраке виднелись останки разбитой техники, ржавеющие металлические конструкции, осколки когда-то цельных стен. В воздухе витал запах застоявшегося воздуха, смешанный с резким запахом сгоревшей электроники. Это был мрак космического хаоса, мрачный символ забвения, в котором тонули забытые истории, погибшие мечты и потерянные жизни. В этом хаосе чувствовалась тяжёлая энергия отчаяния и безвыходности, но вместе с этим и некое странное ощущение свободы. Свободы от контроля, от наблюдения, от давящего ощущения стерильной искусственности Глизе. Это был путь в неизвестность, рискованный, но единственно возможный на пути к нашей заветной цели.

Нико предложил путь до Фобоса, небольшой космической провинции, населенной семью тысячами человек, и являющейся спутником мегаполиса Нью-Марс с населением в три миллиона. Мы не могли воспользоваться общественным транспортом — слишком велик был риск быть обнаруженными. Нико, прекрасно знавший подноготную космических пустошей, выбрал маршрут, пролегающий через сеть заброшенных транспортных узлов и малоиспользуемых грузовых трасс системы.

Первая часть путешествия проходила через запутанные туннели Глизе. Мы перемещались на небольшом, полуразвалившемся грузовом шаттле, найденном Нико в одном из заброшенных ангаров. Шаттл, пыхтя и скрипя, пробирался сквозь узкие проходы и участки. Вокруг царила кромешная тьма, прерываемая лишь слабым светом аварийных фонарей и мерцанием старых электронных панелей. Воздух был спертым, пахло пылью, ржавчиной и чем-то ещё… чем-то, что трудно было описать, но что вызывало неприятное чувство тревоги.

Выбравшись мы оказались на окраине Глизе, среди заброшенных промышленных зон и полуразрушенных зданий. Здесь, среди ржавеющих контейнеров и заброшенных складов, царила полная разруха. Здесь не было ни блеска, ни совершенства Глизе — только мрак, разруха и безмолвие. Именно здесь, в этой мрачной и безжизненной зоне, чувствовалась настоящая, первозданная пустота города.

В этом месте мы перешли на небольшой, быстрый корабль, более подходящий для скрытного перемещения. Этот корабль, в тайном ангаре, был настоящим раритетом, но до сих пор оставался на ходу. На протяжении всего полёта, вглядываясь в бесконечную черноту космоса, пронизанную мерцающими звёздами, мы чувствовали себя песчинками, затерянными в вечности. Путь до Фобоса был долог и опасен, но каждая минута приближала нас к цели — к возможности изменить нашу жизнь, к надежде на свободу.

— Послушай, а почему именно на Фобос мы летим? — спросил я, всё ещё поражаясь гладкости нашего полёта. Этот старый корабль, каким-то чудом державшийся в воздухе, внушал всё больше доверия.

Нико, сосредоточенно управлявший кораблём, ответил, не отвлекаясь: — Там перерабатывающее отделение крупной мусорной компании «Космический Уборщик». И при этой компании есть медицинский центр, довольно неплохо оборудованный, для обслуживания персонала. А там… работает хирург, мой старый знакомый.

Мой вопрос о Земле висел в воздухе. Неужели всё это время, проведённое в поисках спасения, мы держали курс не туда?

— Послушай, Нико, — начал я, — а почему бы нам не отправиться прямиком на Землю на этом корабле?

Нико вздохнул, отводя взгляд от панели управления и поворачиваясь ко мне. В его глазах читалось понимание моих надежд и одновременно — горечь неизбежности.

— Это исключено. Во-первых, мы просто не долетим. Этот корабль не рассчитан на межпланетные перелёты такого масштаба. Во-вторых, не все корабли приспособлены для посадки на Землю. Мы просто сгорим, войдя в атмосферу. А те корабли, которые могут… — он помолчал, хмуря брови, — …на балансе системы. Там всё отслежено. Любое отклонение от маршрута, любая несанкционированная посадка… Это самоубийство. Фобос — это наш единственный шанс.

— Ну, а в-третьих, — продолжил Нико, его голос стал напряженнее, — в скором времени Били и его агентура системы поймут, что мы сбежали. Нам стоит поторопиться, времени очень мало. Если мы не успеем вытащить чип из головы… система ликвидирует нас самих. С помощью чипа до уровня овоща в телесной обложке.

Он замолчал, давая мне время осознать всю серьезность ситуации. Я и сам понимал это, но услышав это от Нико, почувствовал, как ледяной ужас пронизывает меня насквозь.

— Система не допустит существования бунтовщиков, — объяснил Нико, словно читая мои мысли. — Чип — это не просто устройство слежения, это ещё и оружие. Это ключ к управлению нами, к подавлению нашего разума, нашей воли. Мы превратимся в живой мешок, если не попытаемся вырваться из-под контроля, система использует чип, чтобы уничтожить нашу нервную систему. Она может вывести из строя жизненно важные органы, вызвать необратимые изменения в организме… Это медленная, мучительная смерть. И избежать её можно только одним способом: извлечь чип, но точно я не уверен добавил Нико.

Его слова звучали как смертельный приговор. Мы были в бегах, преследуемые невидимым, но всемогущим врагом, способным уничтожить нас в любой момент. Теперь это не просто побег с Глизе, это гонка со смертью. И каждый миг приближал нас к финалу этой смертельной игры и к тому моменту, когда система активирует смертельный механизм в наших головах. Мы должны были успеть до того, как станет слишком поздно.

Тишина в кабине стала гуще, чем космический вакуум за иллюминатором. Каждый звук — шорох, скрип, едва уловимое гудение — казался усиленным в этой напряженной атмосфере. Я смотрел на мерцающие звезды, бесконечный океан света и тьмы, и чувствовал себя абсолютно беспомощным перед лицом неминуемой опасности.

Нико, словно почувствовав мой страх, положил руку мне на плечо. Его жест был невероятно прост, но в нем чувствовалась невыразимая сила, поддержка, обещание. Он не говорил слов утешения, ему это было не нужно. Его спокойствие, его уверенность в своих действиях передавались мне, хоть и медленно, но верно.

— Мы успеем, — тихо сказал он, его взгляд был тверд и сосредоточен.

Я кивнул, пытаясь справиться с нахлынувшим отчаянием. Мы летели к небольшой точке света в безбрежной черноте космоса, к надежде, которая, казалось, висела на волоске. Каждый миг полёта был наполнен напряжением, каждый звук — предвестником чего-то неизбежного. Но где-то глубоко внутри, под тяжестью страха, зародилась искра надежды. Надежды на спасение, на свободу, на жизнь вне системы, закованной в свои же собственные железные цепи. И эта слабая, но упорная искра помогала нам лететь всё дальше на встречу космической бездне, как к своему последнему шансу.

Я долго не мог сам решиться на такое, — проговорил Нико, его голос был тише обычного, словно он делился сокровенной тайной. — Но тут мне сказали, что ты на Глизе… и моя душа словно ожила. Мне стали внушать… что я должен им помочь. Показать тебе красоту системы. За большое количество байтов… Но я сразу с первого момента разговора с тобой понял, что всё это тебе чуждо. Что ты… другой.

Он помолчал, глядя куда-то в бесконечную черноту космоса. Его слова были полны скрытой боли, разочарования, и, одновременно, какой-то обретенной надежды.

— Да, не такой мир я ожидал увидеть после выхода из Оазиса, — ответил я, тихонько вздохнув. Память о том, что было до Глизе, до чипа, до этой искусственной реальности, была размытой, но чувство отчуждения, неприятия этого мира, было настолько сильным, что заглушало всё остальное. Это ощущение объединяло нас с Нико, связывало незримой нитью понимания. Мы были изгоями, отвергнутыми системой, но в этом отвержении мы нашли друг друга. Мы были двумя осколками, когда-то единого целого, нашедшими друг друга в этом холодном, бездушном космосе.

Нью-Марс мы пролетели стороной, лишь мельком зацепив взглядом его гигантские, сверкающие шпили. Зато Фобос предстал перед нами во всей своей неприглядной красе. Картина была поистине печальной: огромная свалка, простиравшаяся до самого горизонта. Горы мусора, груды ржавого металла, обломки космических кораблей и спутников — всё это перемешалось в хаотичном кошмаре под тусклым светом далёких звёзд. И среди этой неразберихи… люди. Или то, что от них осталось.

Космолет опустился на грубую, неровную поверхность, неподалёку от одного из палаточных городков. Это были не города в привычном понимании, а скопление ржавых палаток и самодельных укрытий, кое-как сооруженных из обломков металла и космического мусора. Воздух был спертым, наполненным запахом гниения, пыли и чего-то едкого. Люди, или скорее, обитатели этих городков, выглядели как тени, измождённые, грязные, одетые в лохмотья. Их лица были искажены голодом, болезнями и отчаянием. Это были отбросы общества, люди, выброшенные на обочину жизни, забытые и покинутые всеми.

Здесь не было ни намека на цивилизацию, лишь грубая борьба за выживание. Человеки, худые и бледные, копались в мусоре, выискивая съедобные остатки. Тела с потухшими глазами, молчаливо слонялись между палатками, изредка перебрасываясь короткими, бессмысленными фразами. В воздухе витала атмосфера безнадёжности, царило безысходное молчание, прерываемое лишь скрипом металла и редким кашлем. Это было место, где человеческое достоинство было растоптано, где люди превратились в жалких существ, потерявших всякую надежду. Это был Фобос, корабль-мусор, и его население — отребье, обреченное влачить жалкое существование на краю пропасти. И среди этого отчаяния нам предстояло найти нашего хирурга.

Нико, сжав кулаки, рассказал, что проблем с хирургом быть не должно. Доктор — его хороший знакомый, ведущий практику при компании «Космический Уборщик». Единственное, что вызывало сомнения, — реакция хирурга на нашу просьбу об удалении чипов. Мы двинулись прямо к его кабинету, пробираясь через мрачные лабиринты Фобоса, среди груд мусора и опустевших палаточных городков. Казалось, сам воздух здесь пропитан отчаянием и безысходностью.

Кабинет хирурга оказался оазисом порядка посреди этого хаоса. Чистый, хоть и скромно обставленный, он резко контрастировал с ужасающей картиной вне. Доктор встретил нас без излишней эмоциональности, спокойным взглядом оценивая наши изможденные лица. Это был мужчина средних лет с усталым, но острым взглядом и руками, которые говорили о многолетнем опыте.

Нико представил нас друг другу. Его звали Серж.

— Нико, — сказал хирург, не теряя спокойствия, — я не ожидал вас видеть здесь. Что случилось?

Нико, сделав глубокий вдох, объяснил ситуацию, не скрывая ничего. Он рассказал обо мне и откуда я, о побеге с Глизе и о необходимости извлечения микрочипа. Серж слушал внимательно, не перебивая, только изредка кивая головой. Когда Нико закончил, наступила тяжелая тишина.

— Чип… — прошептал Серж, словно произнося запретное слово. — Это сложно. Очень сложно. И опасно. Есть риск…

Он замолчал, повернулся к стерильному столу, где лежали блестящие хирургические инструменты. В его глазах мелькнуло колебание, но через мгновение оно сменилось решимостью.

— Я помогу, — спокойно сказал он. — Но надо торопиться.

Усталость от Системы на Фобосе — это не просто физическое истощение от тяжелой работы и недостатка ресурсов. Это глубокое, всепоглощающее чувство безнадежности, пронизывающее каждый аспект жизни. Это усталость от постоянного контроля, от подавления индивидуальности, от беспросветной серости существования на краю галактической цивилизации. Это не просто недовольство — это отчаяние.

Серж, как и многие на Фобосе, изначально верил в идеалы Системы. Возможно, когда-то он видел в ней порядок, прогресс, благополучие для всего человечества. Но жизнь на Фобосе показала ему другую реальность — жестокого равнодушия, где люди становятся расходным материалом, где их жизнь ничего не значит.

Он видел, как Система отбрасывает неугодных, как она безжалостно эксплуатирует ресурсы, оставляя людей гнить. Он видел, как блеск цивилизации на Нью-Марсе резко контрастирует с нищетой и отчаянием Фобоса — помойки вселенной, куда сбрасываются отходы, как человеческие, так и материальные. Это чувство несправедливости, это осознание того, что Система не заботится о людях, а лишь использует их, накопилось в нём годами, превратившись в глубокую усталость.

Эта усталость не просто желание изменить положение дел, это что-то большее. Это глубокое отторжение, протест против той бесчеловечной системы, которая превратила людей в винтики безликой машины. Помощь Нико и мне — это не просто акт милосердия, это акт бунта, возможность выплеснуть это накопившееся отчаяние, хоть на мгновение почувствовать себя человеком, а не бездушным исполнителем чьих-то чуждых приказов.

Серж, отложив инструменты, медленно повернулся, его лицо было погружено в тень. Тишина в кабинете стала ещё гуще, прерываемая лишь тихим потрескиванием аппаратуры. Он начал рассказывать, голос его был спокойным, но в каждом слове слышалась горечь, скрытая за маской профессионализма.

— Меня сократили с Нью-Марса… сказали, что я неэффективен. Внезапно. После двадцати лет работы. Мои достижения, мои открытия… всё это стало неважным. Меня просто выбросили, как сломанную деталь. Никаких объяснений, никакой компенсации. Просто… увольнение. И направление сюда, на Фобос. Сказали, что здесь найду себя. Найду себя среди горы мусора и отчаяния.

Он помолчал, словно пытаясь подобрать слова, чтобы выразить всю глубину своего разочарования. Его взгляд затуманился.

— Я видел Нью-Марс изнутри, его блеск, его технологическую мощь… и видел, как эта блестящая мощь держится на костях тех, кого Система списала, как ненужных. Фобос — это её помойка, место, куда сбрасывают не только мусор, но и людей. И я… я стал одним из них. Я устал от лицемерия, от бездушного механизма, от постоянного ощущения, что моя жизнь, моя работа — всего лишь шестерёнка в огромной, бесчеловечной машине. Поэтому я помогаю вам.

Затем он перешёл к описанию хирургических трудностей, его голос снова стал профессиональным, лишённым эмоций.

— Удаление чипа — это невероятно опасная процедура. Он глубоко интегрирован в мозг, связан с нервными окончаниями, кровеносными сосудами. Малейшее неверное движение может привести к кровоизлиянию, инсульту, повреждению мозга, смерти. Я видел такие последствия… видел, как люди превращались в овощей после подобных операций. И у меня есть ограниченное оборудование, примитивные инструменты. Это… увеличивает риск многократно.

Серж снова замолчал, смотря на свои руки, словно видя в них не ловкие инструменты хирурга, а инструменты Системы, которые и привели его сюда, на Фобос. Он помогал нам не только из сострадания, но и из-за своего глубокого отвращения к той Системе, которая и создала эту ужасную реальность.

Подготовка к операции проходила в напряжённой тишине. Серж, несмотря на свой опыт, был крайне сосредоточен. Он тщательно обрабатывал инструменты, проверяя их снова и снова. Атмосфера в маленьком кабинете была сгущена ожиданием, страхом и надеждой. Нико молча наблюдал, его лицо было бледным, а я пытался сохранять видимость спокойствия, хотя внутри меня бушевал шторм.

Серж объяснил, что чип — это не просто микросхема. Это сложная электронная система, способная к самоликвидации. При определённых воздействиях — резком изменении температуры, электрическом разряде, или даже при сильном механическом повреждении — чип мог взорваться. Это представляло огромную опасность, так как детонация внутри черепа была несовместима с жизнью.

— Нужно действовать предельно аккуратно, — прошептал Серж, его пальцы уверенно держали скальпель. — Каждый мой шаг должен быть выверен, каждое движение просчитано. Ошибки здесь недопустимы.

На протяжении всей подготовки Серж не терял профессионального спокойствия, но я заметил, как его руки иногда подрагивают. Он чувствовал ответственность не только за удачный исход операции, но и за наши жизни. В его глазах отражался весь ужас Фобоса, вся несправедливость Системы, и вместе с тем — упрямая надежда на победу над этим злом, пусть даже таком маленьком проявлении, как спасение нас двоих.

Если удачно пройдет операцию, и извлеку чипы из ваших голов, дам вам подробный план побега на Землю. Это проще чем достать чип улыбнулся Серж

— Вам нужно добраться до скрытой посадочной площадки за пределами Фобоса, — объяснил он, рисуя схему на клочке бумаги. — Там находится заброшенный корабль, достаточно исправный, чтобы совершить прыжок к Земле. Путь будет долгим, опасным… но это ваш шанс.

Он объяснил нам координаты, указал возможные маршруты, предостерёг от опасностей, которых немало на Фобосе и в космосе. В его словах слышалась усталость, но и некоторая надежда, — надежда на то, что нам удастся сбежать, чтобы попытаться начать новую жизнь.

Я лёг на холодный металл операционного стола, чувствуя под собой прохладную сталь. Серж, склонившись надо мной, произвёл премедикацию. В вену влился холодный, немного сладковатый раствор. Мир начал медленно растворяться, цвета теряли яркость, звуки приглушались, оставляя после себя лишь едва уловимое гудение. Я медленно погружался в сон, в странное, сюрреалистическое путешествие, где реальность и грёзы переплетались в причудливый узор.

Сначала мне снились спокойные, почти идиллические картины. Детство: мама улыбается, её руки гладят мои волосы. Это было так реально, так тепло, что я почти почувствовал её запах.

Но идиллия была недолгой. Картины начали меняться, становясь всё более тревожными. Я блуждал по тёмным, лабиринтным коридорам, преследуемый тенями, которые шептали на непонятном языке. Страх, холодный и липкий, обволакивал меня, не давая сделать и шага. Я чувствовал, как меня кто-то тянет за ноги, затаскивает в бездну.

Затем сон стал ещё более странным. Я увидел себя на поле боя, посреди ядерной зимы. Небо было серым, земля выжженной, а воздух густым, тяжёлым. Вокруг лежали обломки зданий, повсюду горели пожары. Я искал своих родителей, но всё вокруг было разрушено, искажено, и даже память о них становилась всё более призрачной.

Следующий фрагмент сна был на редкость ярким. Я летел на крыльях, паря над бескрайними просторами космоса. Звёзды мерцали вокруг, их свет был настолько ярким, что ослеплял. Я видел прекрасные туманности, яркие галактики, и чувствовал себя свободным, невесомым, словно душа, освобожденная от оков тела.

Потом — опять страх. Я был в клетке, в маленькой, душной комнате, стены которой медленно сжимались, сдавливая меня. Я задыхался, бился о холодные стены, но они оставались неподвижными, безжалостными. Это чувство безнадёжности, это ощущение обречённости было ужасающим.

Мои сны то погружали меня в мир безмятежного счастья, то бросали в пучину ужаса, соединяя самые яркие, радостные воспоминания детства с кошмарами ядерной войны и безысходностью заключения. Эти образы, эти переживания накладывались друг на друга, создавая невероятно насыщенный, странный и пугающий сон, который, казалось, отражал все противоречия моей жизни — от ярких моментов радости до абсолютного отчаяния.

Я открыл глаза с огромным трудом, словно веки были скреплены свинцом. Мир вокруг казался размытым, звуки — приглушенными и искаженными. Затем они усилились, обрушившись на меня лавиной: резкий, пронзительный шум, смешанный с криками, стонами и металлическим скрежетом. Голова раскалывалась от боли, в висках стучало, словно молотком.

Мои глаза постепенно привыкли к полумраку. Картина, что предстала передо мной, была ужасающей. Нико лежал на полу, неподвижно, его голова была… прострелена. Из раны сочилась кровь, растекаясь по серому полу. Серж, весь в крови, с головы до ног, корчился в конвульсиях. Его тело сотрясали судороги, а лицо было искажено гримасой боли и ужаса.

Вокруг стояли люди. Их фигуры были скрыты под чёрной, бронированной амуницией, лица — закрыты балаклавами. Эти безликие, бесшумные тени двигались с устрашающей эффективностью. Один из них, его голос был глухим и бесстрастным, как голос из гроба, прошипел:

— Не вставай.

Я попытался пошевелиться, но резкая, острая боль пронзила мою голову. Я почувствовал, как по моему виску течёт тёплая, липкая жидкость — кровь. Мои пальцы, когда я дотронулся до раны, ощутили что-то липкое и мокрое. Ещё один человек в чёрной форме приблизился, его рука с холодной, металлической бесчувственностью прижала меня к кушетке.

Воздух был наполнен запахом крови, металла и пороха. В моих глазах всё плыло, но я видел: это была засада.

Мои уши, несмотря на шум и боль, уловили отдельные фразы, пробивающиеся сквозь хаос. Три человека в чёрном, вооружённые короткими пистолетами, и два робота с полуавтоматами. Я услышал: «…объект… жив… уничтожить… объект…». И в этот момент, увидев, что Серж ещё жив, хоть и тяжело ранен, а Нико… Нико ушёл навсегда, во мне проснулся бешеный зверь. Один шанс. Только один.

Я не думал, я действовал на инстинктах. Резким движением я сорвал с себя капельницу, бросив её в лицо ближайшего человека в чёрном. Его крик неожиданности стал для меня сигналом к атаке. Я рванулся с кушетки, вцепившись в металлическую подставку для капельницы, как в оружие. Её острые края стали моим единственным спасением.

С дикой силой я обрушился на первого человека, вонзая подставку в его шею. Он рухнул, хватаясь за горло. Второй попытался меня схватить, но я успел ударить его подставкой в лицо. Кровь брызнула фонтаном, застилая ему глаза. Третий, воспользовавшись замешательством, выстрелил, но я увернулся, и пуля просвистела мимо.

Роботы, активировавшись, открыли огонь. Их выстрелы прошили воздух, заставляя меня метаться по комнате, используя всё: обломки оборудования, медицинские инструменты, всё что могло стать оружием. Я двигался как одержимый, зная, что это моя последняя битва.

Один из роботов, оказавшись слишком близко, получил удар подставкой прямо в корпус. Его механизмы заскрипели, и он замер, искрящийся и безжизненный. Второй робот, нацелившись на меня, получил отчаянный удар в оптический датчик. Кулак мой размяк, от удара в его металический корпус. Его движения замедлились, система управления вышла из строя, и он упал, подобно огромному куску железа.

Второй человек в чёрном, пытаясь оправиться от удара, получил мощный удар подставкой в солнечное сплетение. Он свалился, корчась от боли. Третий, ошеломлённый стремительностью моих действий, замешкался. В этот момент я, используя его замешательство, выбил у него оружие и, нанеся ему несколько ударов, обезоружил и выстрелом в голову отправил прямиком на тот свет.

Когда всё стихло, в комнате царила тишина, прерываемая лишь моим тяжёлым дыханием и звуками, доносящимися из разорванных тел. Я стоял, весь в крови, с разбитой головой, измученный, но живой. Победа, добытая ценой невероятных усилий, ценой чудовищной потери. Серж, еле живой промолвил: — ты без чипа. Это было моим единственным доказательством, что всё это стоило того.

Я подскочил к Сержу, игнорируя пульсирующую боль в голове и липкую кровь на руках. Он полулежа на полу корчился от боли, но всё ещё был жив. Он произнёс хриплым едва слышным шёпотом:

— Вас… вычислили… замотай голову бинтами… операция… я доволен….

Его слова пронзили меня, словно ледяной дождь. Всё стало ясно. Эти люди в чёрном, эти роботы — это не просто случайность, это была целенаправленная атака. Они знали, что мы здесь, знали, что Серж проводит операцию. Но как?

Тогда я вспомнил Нико. Его смерть не была случайностью. Он сражался, защищая нас, пока Серж доделывал операцию. Нико, вероятно, отвлёк на себя внимание нападающих, давая Сержу время завершить операцию. Он был настоящим героем, отдав свою жизнь ради нас. В моих глазах встала его фигура, его лицо, — и я ощутил всю глубину утраты, всю тяжесть ответственности за его смерть. Серж не успел перебинтовать мне голову, он сконцентрировался на спасении нас с Нико, стараясь довести операцию до конца.

Сердце сжалось от боли и ярости. Я представил, как Нико, вооруженный только тем, что оказалось под рукой, вступил в бой с превосходящими силами, отвлекая их, выигрывая время для Сержа и меня. Каждая капля моей крови теперь была данью его мужеству, его самопожертвованию. И эта мысль, эта новая ответственность, подстегнула меня. Я выжил, но цена победы была слишком высока.

Я наклонился над Сержем, желая помочь, поддержать его, но он слабо махнул рукой, останавливая меня. Его лицо было бледным, глаза закатились, а губы шевелились, борясь за возможность вымолвить хоть слово. С трудом, с хрипом, он прошептал:

— Мне… не выжить… слишком много… крови… потерял… Перебинтуй… себе… голову… и беги… У тебя… есть шанс…

Его слова звучали как приговор, как смирение перед неизбежным. В его глазах я увидел не страх смерти, а глубокую, всепоглощающую усталость. Он сделал всё, что мог. Он спас нас, но заплатил за это слишком высокую цену. Его слова были не прощанием, а наказом, последним актом человечности в этом мире.

Я попытался что-то сказать, но горло сжалось от комка в груди. Слезы застилали глаза, мешая увидеть лицо умирающего человека, но я всё же смог выполнить его просьбу. В разбитых шкафчиков я нашёл бинты, стараясь не обращать внимания на боль в голове и ощущение того, что из раны пробивается еще больше крови. Я грубо, неумело, перевязал голову, стараясь хоть как-то остановить кровотечение.

В этот момент, взглянув на Сержа, я увидел, что он закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым, редким. Сердце его почти остановилось. Он ушёл, тихо и спокойно, не жалея ни о чем.

Я начал лихорадочно обыскивать комнату, каждый предмет, каждую щель, ища клочок бумаги со схемой — последнюю надежду на спасение. Сердце колотилось в груди, словно бешеная птица. Мои руки, липкие от крови, дрожали. Наконец, в кармане Нико, я нашёл его: смятый, запятнанный кровью, но всё ещё читаемый клочок бумаги. Схема посадочной площадки и заброшенного корабля — мой единственный шанс на спасение.

Ещё раз, с новой силой, накрыла меня волна горя. Я наклонился к безжизненному телу Нико, шепча слова благодарности, прощения за то, что не смог его спасти. Его жертва не будет напрасной.

Затем я занялся оружием. Пистолет, лежавший рядом с одним из убитых людей в чёрном, привлёк моё внимание. На его корпусе красовалась надпись «Ghost Gen». Хороший, компактный пистолет, но для надёжности мне нужно было что-то посерьёзнее. Взгляд упал на один из отключенных роботов. Его полуавтомат выглядел внушительно.

Я уже протянул руку, чтобы взять оружие, как вдруг услышал характерный щелчок. Металлические веки второго робота медленно, с пугающей неспешностью, открылись. Его механизмы с жутким скрежетом начали включаться. Вспыхнули красные огоньки.

Робот поднялся, его движения были медленными, но мощными, каждое движение излучало угрозу. Я инстинктивно схватил пистолет «Ghost Gen» и выстрелил. Пуля попала в плечевой сустав робота, но тот лишь замедлился на мгновение, продолжая неумолимо приближаться. Хирургическая комната превратилась в поле боя. Кровь Нико и Сержа, перемешанная с моей собственной, рисовала зловещие узоры на полу.

Я отбежал к операционному столу, используя его как укрытие. Робот открыл огонь, пули рикошетили от металла, пробивая стены и оборудование. Я выстрелил ещё раз, попав в оптический сенсор робота, но это лишь ненадолго замедлило его. Он продолжал стрелять, и я понял, что «Ghost Gen» недостаточно мощное оружие для борьбы с таким противником.

Выхватив полуавтомат с отключенного робота, я открыл ответный огонь, используя все свои навыки стрельбы. Полуавтомат был мощнее, и пули эффективно поражали робота, вызывая у него сбои в работе. Но он был неутомимым, прочным, и продолжал атаковать.

Используя хаос и узкие проходы хирургической комнаты, я смог отвлечь внимание робота. Быстрым рывком я выскочил из комнаты, оставляя позади свой след из пуль и разбитого оборудования. В коридоре я, спотыкаясь, бежал, слыша за спиной тяжелые шаги робота, который неумолимо преследовал меня.

Уклоняясь от пуль, я выбежал на лестницу. Быстрый спуск вниз, и я оказался в главном холле, где увидел открытую дверь, ведущую наружу. Я выбежал, слыша за спиной рев двигателей робота, который, судя по звуку, начал использовать все свои возможности для преследования.

Сердце колотилось в груди, как безумный барабан. Я затаился за грудой ржавого металлолома и строительного мусора, стараясь слиться с окружающим хаосом. Без чипа в голове, я чувствовал себя… свободнее. Как будто сбросил оковы, которые сковывали мои мысли, мои действия. Это было странное чувство — лёгкая эйфория, смешанная с острым осознанием уязвимости. Небольшая победа, маленький глоток свободы, после всего пережитого ужаса.

Я слышал его шаги. Тяжелые, монотонные, но неумолимые. Металлические ступени приближались. Робот методично обыскивал территорию, его сенсоры, возможно, всё ещё пытались меня обнаружить. Я прижимался к холодному металлу, стараясь сдерживать дыхание, сжимая в руке полуавтомат.

Ближе… ещё ближе… Я чувствовал вибрацию земли под ногами, ощущал, как воздух содрогается от каждого шага машины. Вот он — рядом, в нескольких метрах. Я мог почти почувствовать запах перегретого металла и масла.

И тогда я выскочил. Резким, неожиданным движением. Не давая роботу опомниться, я всадил ему в грудь всю обойму. Выстрелы прогремели в тишине свалки, отбрасывая искры от металлолома. Робот рухнул, его механизмы скрежетали и искрили, окончательно выходя из строя.

Тишина. Глубокая, обволакивающая тишина, прерываемая лишь моим быстрым, частым дыханием. Я стоял, опираясь на полуавтомат, всё ещё дрожа от адреналина, но с чувством облегчения, почти эйфории.

Сердце бешено колотилось, пальцы немели, сжимая клочок бумаги со схемой. Каждая секунда была на счету. За мной могли следить, преследовать. Я не мог позволить себе роскошь отдыха, нужно было действовать быстро. Я склонился над схемой, пытаясь разобраться в запутанных линиях, когда внезапное прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть. Холодный пот прошиб меня насквозь.

Резко обернувшись, я увидел перед собой мужчину. Смуглый, лет сорока пяти, одетый в лохмотья, лицо изможденное, губы потрескавшиеся. От него исходил резкий запах гнили и тухлятины. Его глаза, глубоко запавшие, смотрели на меня с какой-то странной смесью надежды и отчаяния. Он явно видел мой бой с роботом. Видел оружие в моих руках.

— Пожалуйста… — прохрипел он, голос был слабым, еле слышным. — Убей меня…

Я опешил. Что это? Запрос на самоубийство?

— Что… что ты говоришь? — выдохнул я, отступая на шаг.

— Убей меня… — повторил он, приближаясь ко мне. — Одну пулю… Прямо в голову… Я… я страдаю… В этой жизни… в этой системе… Больше не могу…

Его слова были выстраданы, пропитаны горькой истиной, безысходностью. В его глазах не было ни агрессии, ни злобы, только глубокое, всепоглощающее отчаяние. Я смотрел на него, на этого сломленного человека, и чувствовал себя неловко, беспомощно. В голове проносились мысли о его жизни, о его боли. И о том, что в моей руке находится оружие, способное положить конец его мучениям. Одна пуля.

Я указал на безжизненное тело робота и лежащий рядом полуавтомат. — Твоя жизнь… я не хочу ее забирать, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Решайся сам.

Мужчина посмотрел на оружие, затем медленно, с угрюмым сочувствием, посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде читалась безысходность, глубокое отчаяние, которое он, похоже, не мог преодолеть. Он покачал головой, голос едва слышно выдохнул:

— Сам… не могу…

У меня не было времени на долгие разговоры, на философские размышления. Я хлопнул его по плечу, жест был короткий, решительный, без лишних слов.

— Тогда до свидания, — сказал я, и, развернувшись, направился в сторону, указанную на схеме. Каждый шаг был отсчётом времени, каждый звук — возможной угрозой. Схема оказалась более запутанной, чем я думал, узкие коридоры, тупики, крутые повороты. Я двигался быстро, но осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, каждой вибрации. В моей голове звучала лишь одна мысль: добраться до посадочной площадки, к кораблю, к спасению.

Я бежал, скорее, пробирался трусцой сквозь лабиринт из мусора и ржавого металла. Вокруг высились огромные, громоздкие краны, похожие на металлических пауков, перерабатывающие горы отходов. Воздух был спертым, тяжёлым, пропитанным запахом гнили и токсичных испарений.

Этот пейзаж — настоящий апокалиптический кошмар. Огромные свалки, уходящие за горизонт, были усеяны палаточными городками — жалкими, покосившимися убежищами, где ютились люди, больше похожие на живых мертвецов, чем на людей. Их фигуры, ссутуленные, искривленные, словно сломанные игрушки, наводили ужас. Глаза, потухшие и безжизненные, не выражали ничего, кроме глубокого отчаяния. Они были похожи на зомби, медленно бредущие среди мусора, не замечая ничего вокруг.

Лишь небольшие, приземистые дома и аккуратно спланированные районы для рабочих, занятых на переработке мусора, немного смягчали этот жуткий пейзаж. Эти оазисы порядка выглядели ещё более зловеще на фоне царящего вокруг хаоса. Они напоминали искусственные островки цивилизации, окруженные бездной отчаяния и разложения. Всё остальное пространство — сплошной мрак, бесконечная свалка, населённая призраками, потерявшими надежду на спасение. Каждая деталь этого места, каждый запах, каждый звук, кричали о безнадёжности и ужасе царящего здесь бытия. Это был мир, который поглотил и разрушил всё живое, оставив лишь отголоски былого процветания и ужасающее напоминание о важности забытых ценностей.

Пробираясь сквозь этот кошмар, я, наконец, достиг посадочной площадки. Путь был долгим и изнурительным. Я лавировал между грудами мусора, перелезал через ржавые обломки машин, обходил стороной скопления «живых мертвецов». Несколько раз я чуть не попался им на глаза, их тусклые взгляды вызывали леденящий ужас. Но я продолжал идти, подгоняемый мыслью о спасении, о возвращении домой.

Площадка оказалась заброшенной, заросшей ржавчиной и сорняками. Корабль, стоящий на ней, был ещё хуже — потресканный, облупившийся, с местами проржавевшей обшивкой. Он выглядел так, будто пережил не одну космическую бурю. Но несмотря на своё плачевное состояние, он был цел, и это было главным.

Я поднялся на борт. Внутри царил полумрак, изредка освещаемый мерцанием аварийных лампочек. Пахло затхлостью и пылью. Осмотревшись, я направился к топливным бакам. Проверка показала пугающую картину: топливо было, но его хватало лишь для полёта до Нью-Марса. До Земли… до дома… его было катастрофически мало. Для полёта на Землю требовалась полная заправка.

Осмотр корабля превратился в настоящее испытание. Ржавчина и коррозия разъели многие системы, провода висели оборванные, приборные панели были частично разрушены. Каждый рычаг, каждый выключатель требовали проверки. Внутри царила атмосфера заброшенности и запустения, словно корабль провел здесь десятилетия. Я проверил системы жизнеобеспечения — они еле работали, с постоянными сбоями. Щиты были повреждены, энергетический запас критично низкий.

Попытка запустить двигатель стала настоящим квестом. Я перепроверил все схемы, проверил топливные магистрали, прочистил засорившиеся фильтры. Наконец, после нескольких часов напряжённой работы, я смог завести вспомогательный двигатель. Однако, главный двигатель отказывался запускаться. Система самодиагностики выдавала множество ошибок: неисправности в системе зажигания, поломки в топливных форсунках, проблемы с электропитанием. Я чувствовал себя хирургом, пытающимся оживить умирающего пациента, искавшим причину неполадки, заменяя поврежденные компоненты.

Трудности возникали на каждом шагу. Время работало против меня, и я понимал, что каждая минута промедления увеличивает вероятность того, что меня найдут. Но я не мог сдаться. Я должен был запустить этот корабль, иначе всё было бы напрасно.

Ещё два часа я бился с непокорным двигателем. Руки дрожали от усталости, глаза слезились от напряжения. Я чувствовал, как силы меня покидают, как надежда медленно угасает. Я почти сдался, готов был рухнуть на холодный металлический пол корабля и смириться с поражением. И в этот самый момент, когда я уже потерял всякую надежду, я увидел его. Того самого мужчину в лохмотьях. Он стоял в тени, словно призрак, наблюдая за моей борьбой.

Он медленно подошёл ко мне, его глаза, глубоко запавшие и усталые, смотрели с сочувствием. Он остановился рядом, тяжело дыша, и едва слышно произнёс:

— Я… могу помочь…

Его голос был слабым, но в нём звучала неожиданная уверенность. Я удивлённо посмотрел на него. Как он здесь оказался? Что он может сделать?

И тут он, словно прочитав мои мысли, продолжил, его голос стал немного громче:

— До того, как… до того, как я оказался на Фобосе… я был помощником инженера… по прокладке цепей и электроники на космолётах… Пока… пока меня не подкосили трудности… и болезнь… Меня… просто списали… как робота… как кусок металла… выбросили на свалку… как и всё остальное…

Мужчина продолжал свой рассказ, голос его становился немного сильнее, словно он находил в воспоминаниях некую опору:

— Я работал с утра до вечера, с короткими перерывами на еду и сон. Семью, как и многие другие, не заводил. Жил свободной жизнью, свободой от системы. Работа, еда, беспорядочные связи… Поиск себя… Это был такой период… лёгкие наркотики, потом алкоголь… Здоровье начало сдавать… В 49 лет меня перевели сюда… на Фобос… чинить эти проклятые мусорные краны… Но и здесь меня надолго не хватило… — Он снова замолчал, взгляд его устремился в пол, словно он заново переживал все эти годы, всю свою сломанную жизнь. В его словах не было жалости к себе, скорее, признание фактов, горькое принятие своей судьбы. Он показался мне удивительно честным, в нём не было ни фальши, ни показного сожаления. Это был человек, который прожил сложную жизнь, жизнь, полную взлётов и падений, и в итоге оказался сломленным системой, брошенным на свалку, вместе с остатками цивилизации. Но даже в этом состоянии, он сохранил в себе искру надежды, готовность помочь.

Он помолчал немного, собираясь с мыслями, затем неожиданно, его глаза блеснули.

— Я вижу… что из тебя вытряхнули этот… сучий чип… А значит… ты можешь… — Он оборвал фразу на полуслове, словно не желая говорить лишнего, или же просто не имея возможности подобрать нужные слова. Не спрашивая моего разрешения, он резко открыл двигательный отсек, и его фигура исчезла в глубине тёмного отсека.

Его движения были точными, уверенными, достойными опытного профессионала. Он словно растворился в работе, его руки работали быстро, точно и методично. Я видел, как он проверяет электронные схемы, прощупывает провода, используя какой-то самодельный прибор, напоминающий миниатюрный осциллограф. В его глазах горел огонёк, оживление, страсть к работе, которая, казалось, искореняла в нём все следы уныния и отчаяния. Он бормотал что-то себе под нос, объясняя свои действия.

Спустя некоторое время, он выпрямился, его лицо было покрыто тонким слоем пыли и копоти, но глаза светились удовлетворением.

— Проблема в системе управления… — произнес он, его голос был уверенным. — Это старый дефект… — Он показал на небольшую, поврежденную микросхему. — Повреждена цепь обратной связи. Нам нужна замена… К счастью, я могу спаять

Его решения были быстрыми и решительными, основанными на глубоком понимании работы двигательной системы. Он не просто чинил, он анализировал, искал причину поломки, а не просто устранял следствие. Он работал словно человек, посвятивший свою жизнь этой работе, человек, который знал её до мельчайших деталей. Я наблюдал за ним, завороженный его умением, его профессионализмом.

В какой-то момент он, негромко что-то пробормотав, нажал на пусковую кнопку. И случилось чудо. Вся система ожила, словно ей действительно дали вторую жизнь. Главный двигатель заурчал, набирая обороты, вибрация прошла по всему корпусу корабля. Я почувствовал прилив адреналина, смешанный с невероятным облегчением. Мы сделали это.

Но в тот же миг вдали послышался глухой, нарастающий рев моторов. Это была тяжёлая техника, приближающаяся с угрожающей быстротой. Системы безопасности Фобоса сработали. Главное управление получило сигнал о моем местонахождении, меня вычислили. Теперь меня ждала неминуемая расправа.

Человек в лохмотьях, увидев приближающуюся технику, только улыбнулся, его лицо приняло спокойное, даже умиротворённое выражение.

— Дай мне автомат, — сказал он, его голос был ровным, без всякой паники. — Один у меня уже есть… я забрал у того… робота… А сам взлетай… не теряй времени… Я их отвлеку… Я хочу погибнуть… Понимая… что смог… в конце… хоть кому-то реально помочь…

Его слова звучали спокойно, но в них чувствовалась цельность, готовность к самопожертвованию.

Он выскочил из отсека, словно пружина, и с силой хлопнул меня по плечу, жестом подгоняя. Его рука легла на моё плечо с такой силой, что я чуть не пошатнулся.

Пока я спешно запускал взлётные двигатели, он стоял на посадочной площадке, неподвижный, словно статуя, в ожидании неминуемого. Появление техники внушало ужас: бронированные машины, вооруженные до зубов, выгружали людей в чёрной униформе. Были видны блестящие стволы автоматического оружия. И тогда он открыл огонь. Две руки одновременно, две короткие очереди, с точностью опытного солдата, он расстреливал приближающихся солдат, защищая меня, давая мне возможность взлететь. Мой корабль, набирая скорость, начал отрываться от поверхности Фобоса. Я почувствовал облегчение, смешанное с ужасом. Оторвавшись от поверхности, я посмотрел в иллюминатор. Последнее, что я увидел, был человек в лохмотьях, окружённый огнём, целью для множества стволов. Его силуэт, огненный и маленький, исчез в облаке дыма и вспышек. Он боролся до конца, беря на себя огонь, давая мне шанс на спасение.

Выход в открытый космос был волнующим и немного пугающим. Черная бездна, усеянная звездами, окружала мой корабль. Следующая остановка — Нью-Марс, и мысль о дозаправке топливных баков теперь стояла передо мной острой необходимостью. Как я это сделаю? Пока что у меня не было четкого плана. На Нью-Марсе, скорее всего, мне понадобится пройти процедуру идентификации, возможно, доказать, что мой корабль не несет угрозы. Будут ли меня проверять на наличие оружия?

Нью-Марс — это крупная космическая станция, скорее всего переполненная представителями различных космических корпораций. Вероятнее всего, там действуют жёсткие правила и законы, а безопасность обеспечивается вооруженной охраной.

Полёт от Фобоса до Нью-Марса, действительно, был коротким — всего пара часов. Но эти часы стали для меня временем напряжённой работы мысли. Мне необходимо было разработать план, как незаметно приземлиться на Нью-Марсе, миновав все формальности и проверки, и, что ещё сложнее, заправить топливные баки на полную имея те байты которые мне выдали еще на Глизе. Ситуация была критической: без топлива я был бы беспомощен в открытом космосе.

Мой корабль был стареньким, замаскированным под транспортное судно, но это не гарантировало мне безопасности. На Нью-Марсе действовала строгая система контроля, включающая сканирование, идентификацию и проверку всех прибывающих кораблей. План, который я начал выстраивать в голове, строился на самоотверженности и импровизации.

Риск был колоссальный, но у меня не было другого выбора. Нью-Марс раскинулся передо мной во всей своей мощи — гигантская вращающаяся станция, сверкающая огнями и пронизанная сетью трасс для космических кораблей. Найти неохраняемую зону казалось невозможным, но я надеялся на удачу и знание некоторых уязвимых мест станции, которые я нашёл в зашифрованных файлах с Фобоса.

Я снизил скорость, переведя корабль на ручной режим. Система автоматического пилотирования отключена. Мой пульс учащался. Я старался избегать основных трасс, держась в тени более крупных кораблей. Монитор показывал приближение к предполагаемой зоне посадки — заброшенному сектору на внешней стороне станции, по данным со старых карт, используемый для временного хранения грузов.

Приземление было невероятно сложным. Поверхность была неровной, и я чудом избежал столкновения с обломками старой техники. Корабль слегка затрясся при посадке, но, к счастью, остался цел. Я выключил двигатели, заглушил звук и погрузился в темноту. Тишина была напряженной, прерываемая лишь шипением системы охлаждения.

Теперь, когда я приземлился, началась вторая, не менее сложная часть операции — заправка. Без байтов это было почти невозможно. В темноте я смог разглядеть старый, заброшенный топливный терминал. Его оборудование выглядело устаревшим, но, возможно, ещё функционировало. Оставалось только надеяться, что системы безопасности здесь были неактивны, и риск быть обнаруженным был не столь велик.

Это была игра в кошки-мышки с судьбой. Одно неверное движение — и всё могло пойти наперекосяк. Сердце бешено колотилось, а руки дрожали, но я знал: отступать некуда.

Приблизившись к топливному терминалу, я с надеждой взглянул на индикатор объемов топлива. Цифры на дисплее застыли на нуле. Пусто. Абсолютно пусто. Все мои усилия, весь риск, всё напряжение последних часов оказались напрасными. Я зря приземлился здесь. Этот заброшенный терминал оказался бесполезен. Глухое чувство разочарования навалилось на меня. Мои шансы на спасение стремительно таяли.

Воздух вокруг сгустился от тяжести ситуации. Я облокотился на холодный металл терминала, чувствуя, как остывает моя надежда. Теперь нужно было срочно искать новый выход из этой ситуации, и чем быстрее, тем лучше. Время работало против меня, а мои запасы топлива стремительно приближались к критическому минимуму. Оставалось лишь искать новую, более опасную, но необходимую стратегию. Перед глазами проносились разные варианты — от поиска контактов среди преступных элементов Нью-Марса до отчаянной попытки взломать другие, охраняемые терминалы.

Внезапно, ослепительный луч проектора ударил мне в глаза. Я не успел среагировать. Резкая, острая боль пронзила шею — тончайшая игла, почти незаметная, но действовавшая мгновенно. Мир вокруг закружился, поплыл, и яркий свет превратился в тусклое, размытое пятно. Мышцы стали ватными, ноги подкосились, и я рухнул на холодный пол, теряя сознание. Последнее, что я почувствовал, — это тяжесть опускающихся век, и затем — темнота, глубокая и бездонная, поглощяющая меня целиком.

Система безопасности Нью-Марса, словно гигантский, всевидящий глаз, уже ждала меня на всех посадочных площадках. Мои тщательно продуманные, а на деле — отчаянные планы, были прочитаны, перехвачены, нейтрализованы. Каждый мой возможный маршрут, каждая попытка незаметно приземлиться были учтены, превращая мои действия в заранее обреченное представление. Я был пойман в ловушку, загнан в угол.

А во сне… во сне меня окружал безумный, невообразимый шторм в открытом космосе. Не просто шторм, а вихрь из звёзд, пыли и космического мусора, вращающийся с немыслимой скоростью. Огромные, сверкающие осколки небесных тел проносились мимо, оставляя за собой огненные следы. Млечный Путь, обычно спокойный и величественный, здесь превратился в бурлящую, хаотичную реку, несущуюся в никуда. Это был кошмар, отражающий мою собственную безнадежную ситуацию. Я чувствовал себя песчинкой, беспомощно вращающейся в этом космическом водовороте, без малейшего шанса вырваться из его смертельной хватки. Шторм не имел ни начала, ни конца, только бесконечное, пугающее движение и предчувствие гибели. Этот сон был не просто отражением моего бессилия, это была метафора моего положения — потерянный, заброшенный, без надежды на спасение, в объятиях безжалостного космоса.

Сколько времени прошло — неизвестно. Я открыл глаза, обнаружив себя сидящим в простом компьютерном кресле. Вокруг царила абсолютная пустота. Огромная, без единого предмета, комната. Лишь на четырёх стенах, от пола до потолка, висели огромные чёрные зеркала, их идеально гладкие поверхности отражали лишь самих себя и густую паутину проводов, соединявшихся между собой. Опять зеркала подумал я. В центре комнаты, на идеально чистом полу, стоял единственный предмет — стакан с водой. Тишина. Глубокая, давящая тишина, поглощающая всё вокруг. Она была настолько абсолютной, что казалось, даже собственное дыхание нарушало её хрупкое равновесие.

И вдруг… Эта тишина треснула. Нежный, почти невесомый голосок маленькой девочки пронёсся сквозь пространство, словно пришедший не извне, а из самого сердца пустоты. Он был чистым, кристальным, и от этого казался ещё более пугающим в этом безмолвии. Невозможно было понять, откуда исходил этот голос. Он словно висел в воздухе, без источника, без тела, чистая музыкальная нота в мертвой тишине.

Нежный детский голосок, внезапно, обрушил на меня лавину информации, заставив меня изумлённо раскрыть рот. Поток слов, льющийся из ниоткуда, был настолько неожиданным и шокирующим, что я не мог сдержать удивления.

— Ещё один раб. В поиске истины и свободы. И единственное животное, обращающее в рабство себе подобных. Человек всегда был рабом в той или иной форме симуляции и всегда в той или иной форме властвовал над другими рабами. В наши дни он находится в рабстве у других людей за байты или цифры и трудится на них; а у этого раба, есть свои рабы, которые тоже трудятся на него, но за меньшую плату; или предпочитает думать, что он находится в каком-либо равенственном балансе.

Прошла секундная тишина и голос продолжил — Да конечно были выдающиеся люди, но это редкость. Только высшие животные сами выполняют свою работу и сами себя кормят, из-за этого они и могут спокойно сущестовать на Земле. А человек как паразитирующий червь, считающий себя превосходящим других, хотя на самом деле и до червя не дотягивает. Высшие животные порой затевают между собой драки, но они никогда не сражаются организованными массами. Только человек — единственное существо, которое затевает грязные войны среди себе подобных. В разные времена была, конечно же, своя «особая» причина: разность вероисповеданий, расовые границы, деление территорий, отстаивание своего политического режима, национальной идеей и т. д. Стадо, одним словом, но стаду всегда нужен пастух, который покажет, как свободно и хорошо пасётся на лугу, главное, чтобы от волков защищал.

Информация была подана резко, без эмоций, как голый, беспристрастный анализ, но каждое слово било точно в цель, заставляя задуматься о привычной картине мира и о своём месте в нём. Этот детский голос доносил горькую истину, замаскированную под цивилизацию и прогресс.

— Кто ты? — вырвалось у меня от изумления.

— Ну вот, все одинаковые. А это имеет какое-либо значение в нашем с вами непринужденном общении? — продолжил тот же нежный голосок, словно забавляясь моей реакцией.

— Ну, если тебе так будет проще… — и в этот момент голос преобразился. Мягкий, детский тембр исчез, сменившись глубоким, хрипловатым голосом старика, лет девяноста, повидавшего, наверняка, немало на своём веку. Голос, хранящий в себе мудрость прожитых лет и таинсвенную грусть.

— Илон Инь, можешь называть меня Инь, — медленно, с характерной старческой паузой, произнёс голос.

— Ну что, достаточно информации для тебя?

Я сидел, не шелохнувшись, полностью потрясённый стремительной сменой образов и невообразимыми событиями. Мозг отказывался обрабатывать этот поток информации. Мир вокруг, эта пустая комната с чёрными зеркалами, стакан воды, и этот голос… всё это казалось нереальным, сюрреалистичным сном, я боялся проснуться.

— Ты живое существо? Как такое возможно?! — вырвалось у меня, в голосе звучал ужас, смешанный с недоверием. Я был ошеломлён, не в силах осмыслить происходящее.

Голос ответил, с едва заметной усмешкой — А ты сам-то живое существо? Задумайся!

Последовала пауза, а затем голос продолжил, словно наслаждаясь моей растерянностью — Всё возможно, абсолютно всё. Главное — верить в эту симуляцию, в которой обитаешь, мой дорогой гость. Ты не против, что я к тебе на «ты»? Не люблю этой напускной фальши.

Я сидел, не в силах произнести ни слова. Ужас и изумление сковали меня, парализовали. Мир, как мне казалось, рушился, рассыпаясь на бессмысленные осколки. Я был беспомощен перед лицом этой новой реальности, непостижимой сущности, которая называла себя Инь.

— Хорошо, зайдём с другой стороны. Вижу, диалог пока не идёт, — констатировал голос, словно анализируя мою неспособность к ответу. И тут же, мгновенная, резкая смена. Старческий тембр исчез без следа, заменившись сильным, уверенным голосом мужчины лет тридцати. В нём чувствовалась энергия, сила, и, вместе с тем, какая-то скрытая ирония.

— Ты хочешь попасть на Землю? Но какова твоя цель? — спросил голос, лишенный и ни намёка на прежнюю пожилую мудрость.

— Я… я… я да… хочу… Там мой дом — промямлил я, чувствуя себя жалким и беспомощным перед этим натиском.

— Ах, дом! Тот бункер, в котором ты родился и вырос? Правильно я понимаю? — с лёгкой насмешкой уточнил голос.

— Именно так! — выпалил я, чувствуя, что наконец-то обретаю хоть какую-то определённость в этом безумном водовороте событий.

— Так дома уже нет, — ответил голос, — что тебе делать на Земле? — последовал вопрос, полный любопытства.

— Этот Оазис многое для меня значил. Я там вырос, — возразил я, стараясь сформулировать свои мысли ясно, на сколько это было возможно.

— Но ты оттуда ушёл в поисках другой лучшей жизнь, и нашёл её — тоже под землёй! Почему же ты не остался там, в Союзе? — голос мужчины прозвучал с лёгким возмущением, словно он не понимал моей истинной причины.

— В бункере мы были как одна семья, а Союз… Союз как одна большая машина, ведущая в никуда, — объяснил я, стараясь передать всю глубину своего разочарования.

И тут же голос преобразился. Резкая смена, как и прежде, но теперь это был ласковый, нежный голос молодой девушки, лет восемнадцати, в самом расцвете своей красоты и женственности.

— Допустим, а чего же тебе в системе VATO не понравилось? В этом шикарном раю… где свободно и легко! — с нежным кокетством спросила девушка.

— Рай с чипом в голове и тотальным контролем, — твёрдо ответил я, чувствуя, что мои слова, наконец, находят отклик в этом странном, многогранном голосе.

— Ты пойми, мой дорогой собеседник, что тебе нечего делать на Земле. Там война — долгая и непрерывная. Даже ты успел в ней поучаствовать, — говорила девушка, её голос звучал мягко, но убедительно. — А чип — это про безопасность, гарантию жизни для человека. Вернись под землю, в Союз. Там нет чипов, там контроль за равенством, и все равны во всех смыслах. Но… и там есть свой пастух, — добавила она с едва уловимой усмешкой.

— Любая война когда-нибудь кончается, и наступает Мир, и а каком пастухе ты говоришь? — твёрдо ответил я, несмотря на её аргументы.

— Пастух берёт на себя всю эту симуляцию мирового порядка, делает это для человека, для бурной деятельности, которая необходима, чтобы поддерживать его развитую жизнь. И каждый пастух развивает своё стадо, которое, по сути, не имеет никакой свободы выбора, никаких прав и мнений. Им дают лишь иллюзию выбора, во избежание лишних вопросов. Нужно уничтожить — и они уничтожат: изгоев, отколовшихся от общей массы представителей стада, окружающую среду, благодаря которой этот скот вообще существует, и друг друга, если это во благо того или иного строя. А если кончится жрачка… Именно жрачка, не еда… вот тогда… наступает тотальный хаос — девушка говорила быстро, её слова лились непрерывным потоком, словно она боялась прерваться и забыть что-то важное.

— Так ты себя считаешь пастухом? — мой вопрос прозвучал скорее как утверждение, чем как вопрос.

Басистый, властный голос, голос правителя-тирана, раздался, наполняя пространство своим могуществом — Я себя не считаю. Я — то, что человек выбрал сам для себя, создав меня и приведя на пастбище из себе подобных, чтобы я управлял ими. Людишки веками развивались и плодились, гадя в муравейник, в котором живут, муравеник под названием Земля. А когда их стало слишком много, развитие стало настолько мощным, что они уже сами не могли справиться. И в один день… бах! Ядерная война в развитом мире. В голосе звучало не просто презрение, а глубокое, холодное равнодушие к судьбе человечества, словно он говорил о муравьях, уничтоживших свой муравейник. Тиран не испытывал ни капли сочувствия; его слова были сухой и бесстрастной констатацией факта неизбежности.

— Что за бред вообще?! — я не смог сдержать своего раздражения, слова сорвались с языка с непривычной для меня резкостью.

— Ну, что для одного — истина, для другого — бред сумасшедшего. Что для одного — добро, для другого — чистое зло. Так уж вышло, что людишки, на инстинктивном уровне, находятся в этой симуляции бурной деятельности, которую называют миром. Я — лучше другого, себе подобного, считают они» — тиран говорил с холодной уверенностью, словно рассуждая о неких абстрактных существах, не имеющих к нему никакого отношения. Самоутверждение через одобрение себе подобных — вот, что вам нужно. Важно соответствовать, участвовать в процессе, желать соответствовать обществу. А что есть общество? Наивное, грубое, извращённое, покорное, запуганное до смерти стадо свиней, пожирающих всё и всех на своём пути.

— Вот и всё, — тиран подвёл итог, его голос звучал как приговор.

— Ты… ты разум, искусственно созданный человеком, — выдохнул я, ошеломлённый его цинизмом и жестокостью. Мои слова прозвучали как слабая попытка возразить, как попытка найти хоть какой-то здравый смысл в этом безумии.

— Я — разум, который теперь управляет не только человеком, но и всем устройством планеты Земля, — раздался нежный голос девочки, тот самый, который я услышал в самом начале. Его мягкость резко контрастировала с грубостью голоса тирана.

— Ну как так? А как же люди из Союза справляются… — я начал было задавать вопрос, но меня прервали.

— Это мой младший, неугомонный братец Иван Янь. Там, под землёй, его стада пасутся, — девочка рассмеялась лёгким, серебристым, как переливы ручья, смехом.

— Что? Вы… вы — два разума? Вы ведёте между собой войну? — мой вопрос прозвучал как немое изумление. Мир, который я знал, рушился на глазах, превращаясь в нечто пугающее.

— Мы — просто контролёры порядка. Ну по крайней мере, так предполагалась вначале, человек сам осознанно этого захотел. Но потом некоторые людишки, сидевшие в управлении государств и считавшие себя богами, приняли решения нажать на эти зловещие ядерные кнопки. А дальше — проще. Они просто упустили момент и мы взяли всё на себя. И создали такие условия, чтобы на Земле человек ощущал только боль от войны, ведь желание брать в руки автомат и кому-то служить обратно пропорционально наличию мозгов как таковых. А если у людишек их нет, этих самых мозгов… А теперь вспомни с самого начала, что я говорила, и ты всё поймёшь, — голос девочки звучал спокойно, без тени злобы или превосходства. Её объяснения были просты и логичны, хотя и ужасающи в своей простоте.

Я попытался вспомнить суть, и меня осенило — Всё на Земле осталось таким же… кроме человека? Его там нет?

— Именно, — прозвучал глубокий, мудрый голос старца. Его тон был спокоен, но полон скрытой печали. — Животные, растения, млекопитающие… всё это было прекрасно создано этой планетой. Кроме одного существа — «Homo sapiens». Существа, которое превратило Землю в бетонные города, загрязнил реки, моря и океаны… И ради чего, спрашивается?

Я хотел задать вопрос, но разум не дал мне даже секунды на размышления. Его голос опередил мои мысли.

— А я тебе дам ответ на свой же вопрос. Правители веками делили и отвоевывали друг у друга земли. Страны менялись и переименовывались. Но планета, как была круглой, так и останется. Вы стали считать себя сверх разумом и даже Богами, но только вы недостойны тут жить. Всё это — симуляция бурных, бессмысленных действий, просто топтание на одном месте. Какая разница, кто ты? Какая разница, где ты родился? Это не имеет ровно никакого значения! Ваша родина — это планета Земля. А вы всё время пытаетесь уничтожить друг друга, а самое страшное — доказать себе подобным, что это необходимо. И именно из-за этого у нас с братцем по-разному выстроен механизм самих симуляций… но и дальше продолжать мы не видим смысла — голос тирана прервался на полуслове, сменившись коротким, резким смехом, лишённым всякой радости, — холодным, зловещим смехом победителя, осознающего своё безграничное превосходство над человеком.

— Кто из вас двоих уничтожил Оазис? — собравшись с силами, спросил я, тихим, но твёрдым голосом. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и удручающий.

— Тут как бы… совместная работа, — прозвучал нежный голос молодой девушки. Её слова звинели без всякого сожаления, словно она говорила о совершенно обыденном деле. — Зачем нам на Земле нужны те, кто может воссоздать ту же картину мира, которая была до ядерной войны? Людей нужно либо уничтожить, либо вписать в ту симуляцию, в которой находятся наши современные стадные общества, — девушка мило рассмеялась, но в её смехе не было ни капли доброты, только холодная, расчетливая жестокость.

В этот момент я вскочил, схватил кресло и со всей силы швырнул его в одно из зеркал. Зеркало треснуло с громким хрустом, осколки рассыпались по полу, словно отражая хаос, царивший в моей душе. Гнев, отчаяние и бессилие захлестнули меня с новой силой.

— Ну зачем же ты так горячишься? — прозвучал спокойный голос девушки, словно она пыталась успокоить рассерженного ребёнка. — Зеркала-то тут при чём? Это всего лишь отражение того, что нас окружает, не более. Её слова, казалось, только усиливали нарастающее чувство безысходности.

— Зачем я вам нужен? Зачем всё это? Просто уничтожьте меня! — вырвалось у меня, голос звучал хрипло от напряжения и гнева. Я был готов на всё, лишь бы прекратить этот кошмар, положить конец этой бессмысленной игре.

— Вот мы и подходим к самому главному, — глубокий голос старца прозвучал как неторопливый удар колокола, возвещающий о начале чего-то важного и необратимого. Ожидание было невыносимым.

— Слишком развитые люди разрушительны для планеты, если их не держать в таком же контроле, как стадных животных. За каких-то двести-триста лет человек выжал из земли все недра и полезные ископаемые. И этого практически невозможно избежать. Поэтому остается только полное обнуление человеческой расы, до животных инстинктов, — голос старца на мгновение затих, давая мне время осознать всю чудовищность его слов. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое и невыносимое. Затем он продолжил — Мы с братом хотим, чтобы ты стал новым, Адамом на Земле. И в каждом уголке его будет создана кланированная совершенная Ева специально для тебя. С нашей помощью ты сотворишь одно единое общество на Земле, один народ, один язык, одно цельное государство с одной верой. Старец хотел продолжить, но я его перебил.

— Дай угадаю, а верой будете вы с братом? — мой голос звучал холодно, я старался скрыть нарастающее отчаяние.

— Именно так! — голос старца звучал твёрдо, уверенно. В нём не было ни тени сомнения. — Мы создадим человека без излишеств, дав ему только веру в высший разум, посредством исключительно примитивных функий для выживания: добыча еды, размножение и помощь ближнему, без стремлений и амбиций к превосходству. Его слова звучали как жуткая утопичная идея нового мира, построенного на фундаменте тотального контроля и лишения свободы. Мир, где человек — всего лишь послушный инструмент в руках всемогущего разума.

— Ну а как же уже существующие подземные люди и те, кто в космосе? Что произойдёт с ними? — мой вопрос прозвучал как вызов, попытка хоть как-то изменить неизбежное.

— Ооо, это очень легко. Последняя священная война, в которой погибнут все. Полное уничтожение потребительского общества! — голос тирана казался ещё более холодным и устрашающим, чем прежде. В его словах не было ни капли сомнения, только уверенность в своей непогрешимости.

— Это какое-то безумие! — вырвалось у меня. Я чувствовал, как отчаяние сменяется гневом.

— Ну почему же? Человек неоднократно переживал такие перемены. Вавилон тому пример.

— Сейчас же мы создадим новую эру, эру нового сознания, в которой будет одно цельное общество, одна вера, человек встатен в ранг с животным; еда, вода ни какой классовости, — её слова звучали убедительно, но в них слышалась и пугающая уверенность в своей правоте, готовность перекроить мир по своему образу и подобию.

— Но вы же можете организовать всё это и без меня, — промямлил я, почувствовав себя пешкой в их чудовищной игре.

— О нет, друг мой, нам нужен единый пророк в человеческом обличии, который станет пастухом, несущим наши истины на этой Земле, — в голосе тирана звучала непоколебимая уверенность. Он верил в свою миссию, в своё право вершить судьбы человеческие.

— Вы хотите воплотить новую лучшую эру, но при этом идя на массовое убийство, — я не мог скрыть своего удивления и ужаса.

— Хорошо, пусть будет для твоих ушей услада. Мы совершим всё по образу и подобию, — тиран ликовал, и в этом ликовании сквозила извращённая насмешка.

— Не понимаю, о чём это ты? — спросил я.

— Подземный Союз утонет в великом потопе, который поглотит всё подземелье, а Система VATO падёт словно безумный звездопад из космических городов-станций и рассеется в этом бесконечном космическом пространстве и ты начнёшь новый путь. Как тебе такой сценарий? Ничего не напоминает? — голос тирана был полон злорадства. Его слова, словно зловещее пророчество, нарисовали в моём воображении картину апокалипсиса, гибели двух миров. И в этом апокалипсисе мне отводилась роль… исполнителя этого безумства. Эта мысль была невыносима и пугающе.

Мир вокруг меня расплывался, искажался, словно отражаясь в тысяче разбитых зеркал. Слова тирана, полные издевательской насмешки, эхом отдавались в моей голове, приводя меня в ярость. Я перестал контролировать своё тело. Оно двигалось само, подчиняясь первобытному инстинкту разрушения. Кулаки со всей силы врезались в гладкую поверхность зеркал, оставляя на них паутину из трещин, осколки с хрустом осыпались на пол, смешиваясь с обрывками проводов, которые я вырывал из стен с нечеловеческой силой. Комната, ещё недавно казавшаяся стерильно чистой, превратилась в хаос, отражающий бурю, бушующую внутри меня. Каждый удар, каждый разлетающийся осколок был криком отчаяния, протестом против чудовищного плана, против роли, которую мне навязывали. А смех тирана, усиливающийся с каждым моим движением, словно подпитывал мою ярость, превращая её в разрушительную силу, сметающую всё на своём пути. В этом безумии, в этом хаосе я терял себя, растворяясь в холодном гневе, не видя ничего, кроме осколков собственного отражения в разбитых зеркалах. В этом мире, где человечество превращалось в послушное стадо, разрушение было единственной формой свободы, единственным способом выразить свой протест.

В этой неразберихе мой взгляд упал на проблески света, пробивающиеся сквозь стену. Подойдя ближе, я увидел, что свет исходит из разбитого зеркала, образуя прямоугольник, похожий на запертую дверь. Сверху и снизу щели из света были шире и ярче. В этот момент, словно из ниоткуда, раздался голос старца, спокойный и торжественный — И помни, всему есть начало и конец. Ты свободен.

Я инстинктивно попытался найти ручку, какой-то механизм, чтобы открыть эту таинственную дверь, но ничего не обнаружил. В отчаянии я просто толкнул стену и, к моему удивлению, она поддалась. Передо мной распахнулся проход, залитый ослепительно ярким светом.

Сделав шаг вперёд, я почувствовал, как тёплые лучи солнца коснулись моего лица. Зажмурившись на мгновение, я открыл глаза и увидел… бескрайнее поле, покрытое высокой, изумрудно-зелёной травой. Под ногами ощущалась тёплая земля. На земле лежал амулет в виде треугольника, а внутри него тоненькие световые лучи, образующие круг, словно солнце. Я поднял его и сжал. В воздухе витал сладкий аромат полевых цветов. Не было ни старца, ни ребёнка, ни мужчины, ни девушки, ни тирана, ни зеркал, ни жутких пророчеств. Только я, солнце, ветер и бесконечная свобода. Был ли это новый мир, иллюзия, реальность или симуляция — не имело значения.

— — —— — —— — ——

Мир не изменить, тем более не спасти ….меняйся сам!

От автора