Сибурде мира. Космическая система. (Эпизод второй)

Эпизод второй

Космическая система

Весть об уничтожении Оазиса-7 повисла над нами тяжелым грузом. Тишина затянулась, прерываемая лишь случайными звуками кухни: шуршанием пакетов, глухим гулом автомата с едой и приглушенными разговорами других обитателей этого подземного мира. Варяг сжал кулаки, его лицо стало каменным. Я же, стараясь сохранить спокойствие, взял свой почти опустевший батончик и отломил кусок. Горький вкус резко контрастировал с горькой правдой, прозвучавшей от Виктора.

— Как… как это случилось? — наконец, спросил Варяг, его голос звучал хрипло.

Виктор покачал головой — Подробности неизвестны. Только слухи. Говорят, внезапное нападение. Никто не успел эвакуироваться. Он глядел в свою почти пустую тарелку, словно искал в ней ответы на вопросы, которые сами по себе не имели ясных ответов.

Я почувствовал приступ бессилия. Оазис-7… наш дом… превратился в пыль. Все наши мечты, наши планы… все рассыпалось в прах. И мы остались здесь, в этой угнетающей реальности, где жизнь ценилась дешевле сухих пайков, а любовь и семья были заложниками жестокого закона Союза Сетей Совместного Развития.

— Что теперь? — шепнул Варяг, его взгляд устремился в пустоту. Его вопрос был риторическим. Он был адресован не нам, а бескрайнему подземному лабиринту, в котором мы теперь были заперты, оставаясь лишь мизерными частицами в бесконечной войне за выживание. Мия сжала руку Виктора, и в этом жесте было больше ответа, чем в любых словах. Мы остались вдвоем, среди чужих, с разбитыми сердцами и ужасающей правдой в душе. Наша жизнь, казалось, продолжалась, но вся прежняя надежда на лучшее будущее уже погибла вместе с Оазисом-7.

Спать мы легли поздно, но назвать это сном было невозможно. Бессонница, вызванная шоком и горьким осознанием утраты, не давала покоя. Мы ворочались на жестких койках, прислушиваясь к глухим звукам подземного города, которые теперь казались зловещими предзнаменованиями. Утром, едва рассвело (если это можно было назвать рассветом в подземелье), мы отправились к Эрике Эдуардовне.

Дорога была тяжелой. Мы шли по узким коридорам, минуя толпы людей, спешащих по своим делам, их лица были словно застывшими масками безысходности и усталости. Воздух был спертым, тяжелым от запаха металла и сырости. Каждый шаг отдавал тяжестью в ногах и давил на душу. Мы шли, не зная, чего ждать от этой встречи.

Эрика Эдуардовна встретила нас в зале совещаний, вместе с ней были так же пять наших товарищей из группы, их лица были бледными, глаза — глубоко запавшими. Эрика Эдуардовна открыла рот, чтобы сообщить о трагедии с Оазисом-7, но мы с Варягом опередили ее, коротко изложив то, что уже знали.

Она кивнула, принимая известие со спокойствием, граничащим с безысходностью. — И так, — начала она, её голос был тихим, но твердым, — вы, можно сказать, последние люди из Оазисов, вышедшие к нам и выжившие за последние семнадцать лет. Остались не найдены ещё четыре Оазиса: тридцать четвертый, пятьдесят седьмой, девяносто четвёртый и сто тридцать третий. Все остальные уже давно с нами». Она сделала паузу, словно обдумывая, как лучше преподнести следующую информацию. — Вот и ваша группа из семи человек… Конечно, мы рассчитывали, что с нами будут все из Оазиса-7, но, увы, враг из VATO нас опередил. Те, кто попал в плен… раскололись. И сдали местоположение Оазиса-7. Эрика Эдуардовна опустила голову, ее плечи опустились под тяжестью этой новости. Тишина повисла в зале.

— Вам всей группе надо решить, чем вы займётесь в нашем подземном Союзе, — сказала Эрика Эдуардовна, её взгляд скользнул по каждому из нас, словно оценивая наши возможности и потенциал. В моих мыслях сразу же вспыхнула мысль — За нас уже всё решили. Мы были солдатами, выжившими из уничтоженного Оазиса.

Эрика Эдуардовна, словно читая мои мысли, продолжила — Я понимаю, что вы сейчас находитесь в шоке, потеряв свой дом и, возможно, друзей. Но Союз нуждается в каждой рабочей паре рук. Мы готовы обеспечить вам жильё, питание и необходимую подготовку. Ваше военное прошлое, ваши навыки — Это то, что нам крайне необходимо. Она чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было ничего радостного. Только усталость, понимание тяжёлой участи, которая ждала нас, и скрытая надежда на то, что мы сможем внести свой вклад в общее дело выживания.

— У нас есть несколько вакансий для вас: сапёры, разведчики, пулеметчики, погрузчики, бурильщики все что могу предложить пока. Мы также готовы рассмотреть ваши предложения, если у вас есть особые навыки или специализация, — добавила она, но её слова звучали скорее как формальность, чем как настоящий выбор. Реальность была суровой, наш выбор был ограничен.

Вдруг Тамерлан, до этого молчавший, задал вопрос, который заставил всех присутствующих замереть — А могу я стать служителем веры во Всевышнего в вашем Союзе? Его слова повисли в воздухе, резко контрастируя с суровой атмосферой и прагматизмом подземного мира.

Эрика Эдуардовна заметно смутилась. Она не ожидала такого вопроса. Некоторое время она молчала, сжимая и разжимая пальцы, потом ответила, её голос звучал несколько неуверенно — У нас… у нас нет веры! Наша вера — это общее дело, это Союз. Мы верим в выживание, в совместную работу, в будущее… Здесь нет места для религиозных культов.

Тамерлан не отступал — Но вера… она даёт людям надежду, помогает пережить трудности. Это важно, особенно сейчас, после… после всего, что произошло.

— Это исключено, — твёрдо ответила Эрика, её голос не допускал возражений. — Вера засоряет рабочий разум. Нам нужна эффективность, а не молитвы. Тамерлан смолк, опустив голову. Его надежда, вспыхнувшая на мгновение, погасла под холодным взглядом.

— Ну а с космосом, что у вас? Я бы хотел развиваться в этом направлении, — сказал Сатурн, его голос звучал тихо, но уверенно.

Эрика ответила жестко, не оставляя места для дискуссии — Ракеты и мощь — вот наш ответ захваченному врагом космосу. Там нам не место, и нечего туда лезть. Её слова были категоричны, отрезаны, как стальной клинок. Космос — это роскошь, недоступная в условиях войны за ресурсы и существование.

Сатурн удивился, немного опешил от резкости ответа. Он немного нахмурился, но не стал перечить. Мечта о космосе, казавшаяся такой яркой ещё несколько часов назад, теперь казалась нелепой, даже опасной.

— Культурные направления? Куда можно податься? Телевещание, музыка, кино или театр? — спросил Ульян, его голос звучал немного неуверенно, но в нём слышалась искорка надежды. Он всегда мечтал попробовать себя на сцене, раскрыть свой творческий потенциал.

Эрика Эдуардовна вздохнула. Этот вопрос застал её врасплох. Её прагматичный взгляд на жизнь не оставлял места для искусства, для развлечений. — Тут всё сложно, — начала она, её голос был наполнен усталостью и безысходностью. — Кино и телевещание у нас замещают большие экраны на площадях с союзными трансляциями. Театр войны… для нас этого уже хватает. Музыкальный ансамбль составляют люди, специально обученные этому. Мы не можем позволить себе роскошь содержать артистов, понимаете?

Её объяснение было предельно ясным и жестоким. В условиях постоянной борьбы за выживание, искусство было всего лишь ненужной тратой ресурсов. Ульян опустил голову. Его мечта, как и мечта Сатурна, столкнулась с суровой реальностью подземного мира. Эрика Эдуардовна, видя его разочарование, добавила немного мягче — Но… если ты действительно талантлив, возможно, найдётся место в музыкальном ансамбле. Или ты можешь попробовать себя в написании текстов для союзных трансляций. Это тоже важно, это тоже своего рода искусство.

Она предложила Ульяну хоть какую-то возможность проявить себя, компромисс между мечтой и суровой необходимостью. Но даже это предложение звучало больше как вынужденная уступка, чем как настоящая поддержка творческих начинаний. Подземный Союз был далёк от понимания и принятия искусства как важной составляющей жизни. Для него важнее были сапёры, медики и солдаты — те, кто обеспечивал выживание как расходный материал.

— Как насчёт морских экспедиций? Вам наверняка необходимы солдаты-моряки на военных судах в морях! — с радостью спросил Варлам, его глаза блеснули. Он всю жизнь мечтал о море, о приключениях, о морских сражениях.

Эрика Эдуардовна покачала головой. Её лицо выражало усталость и некоторую долю презрения к подобным мечтам. — Моря и океаны нам стали неинтересны. Борьба за них бесполезна. Мы ведём защиту и охрану только пресных вод, таких как Древний Байкал и ему подобные водохранилища. Можем отправить тебя в водоохранный патруль. Её слова звучали как приговор. Огромные просторы океана, полные тайн и опасностей, для Союзов были ничем не больше чем бесполезными, опасными территориями.

Варлам немного разочаровался, но не стал сильно расстраиваться. Морской патруль — это тоже служба, это тоже защита Союзов, пусть и не та, о которой он мечтал. — Ну, хотя бы так, — сказал он тихо, смирившись с реальностью. Его стремление к приключениям и морской романтике столкнулось с суровой реальностью подземного существования, где выживание требовало от каждого строгой дисциплины и выполнения конкретных, необходимых задач, не оставляя места для романтики. Океаны теперь — это не поле для сражений и открытий, а лишь опасные просторы, которые Союзы не могли себе позволить контролировать.

— А как вступить в ваши ряды тружеников и умов Союза, для его управления и развития? — спросил Ульян, его голос звучал твёрдо, в нём слышалась амбиция и желание внести свой вклад в общее дело.

Эрика Эдуардовна немного повела бровью, оценивающе посмотрев на Ульяна. Её ответ был чётким и жёстким, не оставляющим места для иллюзий — Для этого ты должен сделать как минимум семь отличных проектов, предложений по организации и развитию Союза. И если всеобщий совет утвердит хотя бы два из них, тогда у тебя появится шанс стать одним из управленцев… занять одно из двенадцати мест.

Её слова звучали как вызов, как испытание. Это не было лёгким путём; становиться частью руководства Союзов означало пройти жёсткий отбор, доказать свою ценность и полезность. Семь проектов — это колоссальный объём работы, требующий глубокого понимания нужд Союзов, аналитических способностей и креативности. Ульян понимал, что это шанс, но и невероятно трудная задача.

Я недолго думая, сказал на выдохе — «Жоап», мой голос был полон отчаяния. — Дайте мне мой Жоап. Я хочу отсюда уйти. Меня от всего этого воротит. Лучше умереть от удара врага, чем опять оставаться под землёй». Мои слова были пропитаны безысходностью и желанием положить конец своему существованию в этом мрачном подземном мире.

— Уйти отсюда? Но куда? Это исключено, — ответила Эрика Эдуардовна, её голос был твёрд, но в нём слышалась и доля понимания. — Вы реально очень скоро погибнете.

Но тут в разговор вступил Варяг, его голос был полон решимости

— Верните наше оружие. Мы сами решим, как нам выживать на верху. Он, как и я, не желал мириться с жизнью в подземелье.

— Нет, нет и ещё раз нет! Вы уже знаете, где находится Аврора. Если вас поймают и возьмут в плен, и вы сболтнёте, нам всем не сдобровать, — ответила Эрика Эдуардовна, категорично пресекая их попытки покинуть Союз. Она прекрасно понимала риски, связанные с попыткой выжить на поверхности без поддержки и подготовки.

— Мы вас не торопим, Союз понимает, что вам необходима адаптация к новым реалиям жизни, — высказалась Эрика Эдуардовна, её голос звучал немного мягче, чем прежде. Она пыталась найти баланс между строгой дисциплиной и пониманием трудностей, с которыми столкнулись новоприбывшие. — Союз предоставляет каждому койко-место в четырёх и трёх местных ячейках с общей кухней и душем. Плюс каждому начисляется месячная пайка — 300 цифр, — закончила она, озвучивая условия жизни в Союзе.

— Да…, — полушёпотом сказал Сатурн, его голос был полон ностальгии.

— На Оазисе мне не нужна была никакая цифра. Он вспоминал свою прежнюю жизнь, более простую и свободную, без жёстких финансовых механизмов.

— Да, — поддержал его Ульян. — Мы жили проще, как одна семья. В его словах звучало тоска по утраченной простоте и теплу человеческих отношений.

Эрика Эдуардовна посмотрела на них, её взгляд был проникновенным.

— И мы — одна большая семья, — сказала она, её голос был тёплым, но немного грустным. — Только не всегда получается быть благополучной,

— улыбнулась она немного горько, признавая трудности и вызовы, с которыми сталкивается Союз. Её слова были правдой, жизнь в подземном мире, среди постоянной угрозы, не могла быть лёгкой и безмятежной. Это была жизнь выживания, жизнь, требующая постоянной адаптации и жертв. Но, несмотря ни на что, она верила в единство и силу Союза.

— Как я уже сказала, мы не торопим, — повторила Эрика Эдуардовна, её тон был слегка ироничным, в нём слышалась смесь строгости и понимания. — Попробуйте влиться в нашу семью, — закончила она, её слова звучали как приглашение, но и как вызов одновременно. Это было приглашение стать частью сложного, но необходимого механизма выживания, частью общины, которая, несмотря на суровые условия, старалась поддерживать своих сторонников.

Эрика Эдуардовна наблюдала за ними, оценивая нашу решимость и способность к адаптации, наш потенциал стать полезными членами этого сложного подземного мира. Перед ней стояла задача не только обеспечить выживание, но и сохранить надежду, веру в будущее, даже в таких суровых условиях.

Первым полностью «влился» Варлам, но влился он не в жизнь Союзов, а в пучину отчаяния. Каждый день, насколько позволял контроль Союза, он пил в баре, его душу раздирала боль утраты. Оазис, его дом, был уничтожен, семья и друзья — все, кого он знал, — погибли. Весь первый месяц он пропивал свои Цифры, растрачивая всё, что ему выделили. Затем, опустошенный и сломленный, он просто лежал, глядя в одну точку на потолке, изводя себя до полного изнеможения. И ему это удалось очень быстро. Его жизнь, так и не начавшаяся заново в Союзе, превратилась в тихое, незаметное угасание. — …да примет его земля, из которой он так и не выбрался, — прошептали кто-то из присутствующих, завершая грустную главу его короткой жизни в подземелье. Его смерть стала немым укором остальным, напоминанием о хрупкости надежды и жестокости судьбы.

Остальные, конечно, могли позволить себе расслабиться, но не до полного истощения души, как Варлам. Каждый искал свой путь адаптации к новой, суровой реальности.

Тамерлан, отличавшийся от других любознательностью и тягой к знаниям, стал ходить в городскую библиотеку Союзов. Коллекция книг была скудной — в основном классика, пережившая ядерную зиму, и работы современных авторов, преимущественно описывающие жизнь и устройство Союзов. Но именно здесь он нашел своё место. Библиотека, хоть и небольшая, хранила в себе бесценные знания. Тамерлан, с его острым умом и способностью к изложению информации, заинтересовал библиотекаря. Ему предложили читать лекции и проводить презентации новых поступлений. Тамерлан ухватился за это предложение, как за спасательный круг. В библиотеке, среди книг и пыльных томов, он нашел не только работу, но и новый смысл жизни, возможность делиться знаниями и убежище от мрачных мыслей, которые преследовали многих новоприбывших. Его речь, пронизанная эрудицией и умением найти общий язык с разными людьми, привлекла внимание не только читателей библиотеки, но и других жителей Союзов. Он стал узнаваемым лицом, человеком, способным вдохновить и наставить на путь познания в этом новом, подземном мире. Это стало началом его новой жизни, новой главы в его истории, написанной не мечом и войной, а словом и книгой.

Феликс и Ульян, не смирившись с потерей Оазиса и смертью близких, уже через неделю записались в милитаристы. Их желание отомстить за уничтоженный дом пересилило страх и горе. Они стремились в бой, жаждали мести, не задумываясь о последствиях. Через двадцать дней в Союз доставили останки Ульяна. Известие о его смерти обрушилось на оставшихся как удар молнии, разбив хрупкий мир, который они пытались построить в подземном убежище. Еще через двенадцать дней пришла весть, что Феликс пропал безвести. Оба, по официальной версии, погибли на одной из передовых линий фронта, попав в мясорубку непрекращающихся боев. Война на этом направлении длилась уже пять месяцев, превратившись в кровавую бойню. Ожесточённые сражения, о которых мало что говорилось на экранах городских площадей, уносили жизни тысяч людей. Вместо подробных сводок и правдивой информации, на экранах круглосуточно транслировалась одна и та же песня, только с разными словами, — «Мы скоро победим». Эта монотонная, навязчивая мелодия, стала символом пропаганды, призванной поддерживать иллюзию скорой победы и отвлечь внимание от ужаса войны, которая продолжалась, унося всё больше жизней, в том числе и тех, кто когда-то надеялся найти мир и спокойствие в глубинах земли. Смерть Ульяна и Феликса стала трагическим напоминанием о жестокой реальности войны и о бессмысленности жертв, приносимых во имя этой ложной надежды.

Жизнь в Союзе продолжалась, неспешно и монотонно, словно замедленная пленка. Остальные новоприбывшие, потрясенные гибелью Ульяна и Феликса, постепенно начали адаптироваться к новой реальности. Сатурн, ушедший в себя после смерти друзей, всё чаще стал посещать библиотеку, помогая Тамерлану с его лекциями. Его молчаливость и глубокая печаль стали своеобразным фоном, контрастирующим с оживлёнными обсуждениями книг и текущих событий.

Сатурн, изначально погруженный в себя после трагедии, постепенно начал вникать в дела Союзов. Его острый ум и нестандартное мышление сильно выделяли его среди других. Он предлагал новые, неожиданные решения, анализируя проблемы с неожиданных сторон, и его предложения, поначалу встреченные с недоверием, постепенно начали вызывать интерес. Ему даже предложили пост союзного секретаря в одной из малых подземных провинций — «Сухой Волги». Это назначение стало для многих символом надежды — возможности построить новую, более справедливую жизнь. Сатурн с энтузиазмом взялся за работу, вводя инновации и предлагая реформы, которые, казалось, могли действительно улучшить жизнь жителей Сухой Волги.

Однако, идиллия длилась недолго. Начались слухи о его «провокационных», даже «оппозиционных» высказываниях. Говорили, что он критикует существующую систему, указывает на её недостатки, и что его реформы направлены не на укрепление Союзов, а на подрыв их основ. Эти слухи, подпитываемые пропагандой и страхом перед перемеными, быстро распространились, вызывая беспокойство и подозрения. Вскоре Сатурн просто исчез. Никто не знал, что с ним произошло. Официальная версия гласила о его «самовольном уходе», но многие шептались о более мрачных сценариях: о тайном аресте, о ликвидации как «врага народа», о несчастном случае, организованном его противниками.

Варяг, не нашедший себя в мирной жизни Союзов, начал искать своё место в боевых организациях. В будние дни он посещал различные тренировки и сборы, изучая разные боевые искусства и тактики. Выходные же превращались в запои — способ забыться, оглушить боль от потери и беспокойство за будущее. Но даже в этом хаосе его таланты не остались незамеченными. Его природное лидерство и впечатляющие навыки рукопашного боя привлекли внимание инструкторов одной из наиболее уважаемых организаций. Ему предложили должность инструктора, что стало для Варяга настоящим поворотом судьбы. В этой новой роли он нашёл цель, возможность направить свою энергию и навыки на что-то полезное. В тренировочном лагере, среди постоянных тренировок и шума повседневной жизни, он встретил свою будущую жену — крепкую, целеустремлённую женщину, также занимавшуюся боевыми искусствами. Их союз, зародившийся среди шума кулачных боев и пота тренировок, оказался прочным и надёжным. Вскоре у них родился ребёнок, маленький символ надежды и продолжения жизни в этом мрачном, подземном мире.

Первую неделю после прибытия в Союзы я бродил по Авроре, глазами пытаясь схватить хоть что-то знакомое в этом новом, подземном мире. Но повсюду царила одинаковая серость, тусклый свет искусственных ламп, однообразные коридоры и лица людей, застывшие в бесстрастном ожидании. Затем я начал скитаться по другим станционным подземкам, надеясь найти хоть что-то, что отличалось бы от Авроры, что-то, что могло бы отвлечь от давящей атмосферы безысходности. Но везде было то же самое: тусклый свет, бетонные стены, унылые лица. Месяц подходил к концу, а с ним — и вся моя «цифра», тот небольшой запас средств, который должен был помочь мне выжить в этом новом мире. Вместо надежды и нового начала, я чувствовал лишь угнетение. Законы Союзов, сухие и бездушные, казались мне чуждыми и несправедливыми. Но больше всего меня терзала потеря Оазиса. Прошло уже почти месяц, а я до сих пор не мог смириться, не мог осознать, что всё, что было мне дорого, исчезло, стерто с лица земли. Меня преследовали призраки прошлого, воспоминания о доме, о друзьях, о жизни, которая была до катастрофы. Я чувствовал себя потерянным, брошенным, и всё более крепко замыкался в себе, теряя последнюю надежду на то, что когда-нибудь снова обрету покой и счастье. Этот подземный мир, с его суровыми законами и бездушной механикой, давил на меня, словно бетонный саркофаг.

Когда закончилась последняя «цифра», я опустился на самое дно. Стал бродягой, скитаясь по окраинам Авроры, похожий на призрак, брошенный судьбой. Каждый день был борьбой за выживание, поиском любой пищи, любого остатка еды, выброшенного кем-то в мусор. Рылся в отбросах, выискивая объедки, гниющие резиновые фрукты или брошенные кем-то пайки. Гордость и достоинство, которые когда-то ценил, были растоптаны голодом и отчаянием. Лицо стало измождённым, одежда — грязной и рваной. В общагу редко возвращался, ночи проводил в заброшенных уголках станции, сворачиваясь калачиком, стараясь хоть как-то согреться от холода подземных туннелей. Видел других, таких же, людей, сломленных судьбой, потерявших надежду. Они молча делились скудной едой, молча смотрели друг на друга, и в этом молчаливом сопереживании я нашёл какую-то странную, горькую утеху. Понял, что не один, что в этом беспросветном мире еще есть те, кто разделяет его горе. Но это не утешало.

Один искусственный вечер, проведенный на заброшенной вентиляционной станции в компании таких же потерянных душ, как я сам, преподнес мне неожиданный дар — случайный диалог двух мужчин. Один, с ожесточением, начал говорить, — У меня нет желания брать в руки автомат и кому-то служить — обратно пропорционально наличию мозгов как таковых. Я ненавижу армию, милитаристов и войну. Ненавижу оружие, танки и всю военную технику вместе взятую. И я абсолютно не понимаю гордость и ежегодное празднование победы одного народа над другим. Жизнь дана всего один раз, и считать себя чьей-то пешкой, готовой умереть просто так, как какое-то насекомое, это просто неуважение к самому себе. Сейчас не средневековье, и мы не дикари, чтобы обороняться палками друг от друга!

Его слова, горькие и яростные, пронзили ночную тишину. Второй, помолчав, медленно ответил, — Мы и есть дикари, человек есть самое ужасное животное, которое есть на этой планете. Мы уничтожили свой мир, загнали себя под землю и продолжаем грызться друг с другом за крохи, как крысы. Всё это великолепие — технологии, цивилизация… лишь тонкий слой лака на гниющем дереве. Сними его, и ты увидишь ту же самую жестокость, ту же самую жажду власти и разрушения, что и у первобытных людей. Только оружие у нас посовременнее.

Он обвел взглядом окружающих нас людей, сидевших, сгорбившись, вокруг костра, их лица, освещенные пляшущим огнем, казались лицами животных, измученных и голодных. И я понял, что оба они правы. Первый — в своем презрении к бессмысленной войне, которая превратила людей в бездумных пешек. Второй — в своей бескомпромиссной правде о человеческой природе, о том, что цивилизация — это всего лишь иллюзия, тонкая пленка, скрывающая дикую, неистощимую жажду власти и саморазрушения.

Я посмотрел внимательнее на собеседников и узнал одного из них.

— Афанасий?! Это вы? — обратился я, удивление смешалось с надеждой.

Афанасий, узнав меня, рассмеялся, низким, хрипловатым смехом — Ооо, добрый час, добрый человек! Как вы тут оказались, среди отребья подземелья?

Я помотал головой, устало проводя рукой по грязным волосам — Я… я не могу найти себя после тяжести потерь, — прошептал я, голос мой звучал хрипло и тихо.

Афанасий молчал некоторое время, пристально глядя на костер. Затем, медленно, словно выбирая слова, произнес — Потеря — это не конец, а начало. Начало чего — это зависит только от тебя. Можно утонуть в горе, умереть от тоски, превратиться в тень, бродящую среди таких же теней… или же можно увидеть в потере освобождение. Освобождение от того, что мешало тебе быть самим собой, от того, что сковывало твои крылья. Пустота, которую ты ощущаешь, не пустота вовсе, а чистый холст. На нем ты можешь создать свою новую жизнь, свою новую картину. Только не копируй прошлые зарисовки, рискни создать что-то совершенно новое, неизвестное даже самому себе. Потеря — это не смерть, а перерождение. Вопрос лишь в том, кем ты хочешь стать после этого перерождения. Он посмотрел на меня с пониманием, которое пронзило мою усталую душу.

— Ну а вы переродились? Вы нашли то новое, о котором говорите? Находясь среди, как вы сказали, отребья? — спросил я, скептически взглянув на Афанасия. Его одежда была не лучше моей, лицо изможденное, но в глазах читалась какая-то странная, внутренняя сила.

Он улыбнулся, тихая, спокойная улыбка, не лишенная грусти, но полная какого-то глубокого умиротворения. Он не спешил с ответом, словно наслаждаясь моментом, вглядываясь в пляшущий огонь костра. Затем, медленно, он произнес — Я переродился не в том смысле, что стал другим человеком, — нет, моя сущность осталась прежней. Но я изменил свое отношение к жизни. Раньше я стремился к комфорту, к достижению, к… иллюзиям. Я считал, что счастье находится где-то там, за горизонтом достижений. А теперь я понял, что счастье — это не цель, а состояние. Даже здесь, среди «отребья», как нас называет общество союза, я нашел смысл. Я помогаю тем, кто нуждается в помощи. Я делюсь тем немногим, что у меня есть. Я слушаю, я учусь, я живу, не откладывая жизнь на потом, не ожидая каких-то невероятных чудес. Перерождение — это не превращение в кого-то другого, а принятие себя настоящего, здесь и сейчас, со всеми своими недостатками и слабостями. И да, это возможно даже в этом адском подземелье. Он сделал паузу, затем добавил, чуть тише — Это не так уж и плохо, на самом деле. Здесь, в этом бездонном колодце отчаяния, я нашел драгоценные камешки надежды, которые светятся ярче всего.

— Мне очень непросто найти в себе силы, внутри меня поедает душевный… подземный червь, а разум требует свободы, — выдохнул я, чувствуя, как слова эти вырываются из меня, освобождая накопившуюся боль.

Афанасий усмехнулся, не жестоко, а скорее с пониманием — Что такое свобода? — спросил он, чуть склонив голову. — Мы рождены не свободными, мой друг. Мы рождены связанными — узами крови, обязанностями, страхом, надеждами, воспоминаниями… Мы вечно привязаны к чему-то — к месту, к людям, к идеям. Свобода — это не отсутствие этих уз, а умение управлять ими, умение выбирать, к каким узам ты хочешь быть привязан, а какие можешь — и должен — разорвать. Душевный червь? Он грызёт тебя потому, что ты позволяешь ему это делать. Ты пленник своих мыслей, своих страхов, своих сожалений. Свобода — это не убежать от всего этого, а научиться жить с этим, управлять этим, превратить эту борьбу в свой источник силы. Разум требует свободы? Прекрасно! Но какая свобода нужна твоему разуму? Свобода от боли? Или свобода от себя самого? Найти свободу можно лишь внутри себя, освободив свой разум от оков иллюзий и ложных убеждений. А подземный червь? Его можно приручить. Накормить его чем-то полезным, чем-то, что поможет тебе жить, а не только страдать.

— Боли я уже не чувствую, — сказал я, — а вот от самого себя освободиться не могу. У меня был товарищ… он говорил про Варлама и его освобождение. Для меня это стало непонятно… он извел свой дух алкоголем.

Афанасий кивнул, понимающе — Залезть в бутылку — это не выход, — тихо сказал он. — Это всего лишь временное бегство от реальности, иллюзия свободы. Алкоголь — это не освобождение, а ещё одна цепь, ещё одна зависимость. Твой товарищ выбрал путь наименьшего сопротивления, путь саморазрушения. Но это не значит, что твой путь должен быть таким же. Ты говоришь, что не можешь освободиться от самого себя… Освобождение — это не бегство, это принятие. Принятие себя со всеми своими недостатками и сильными сторонами. Принятие своего прошлого, своих потерь, своих ошибок. Это долгий и трудный путь, путь самопознания. Понимание того, кто ты есть на самом деле, и принятие этого — вот что даст тебе истинную свободу. Освобождение — это не конкретное место или событие, это состояние души. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не жалость, а твердую уверенность — Ты способен на это. Ты сильнее, чем ты думаешь.

— Но я не хочу тут оставаться, — сказал я, голос мой звучал тихо и обреченно. — Я не чувствую себя здесь… хочу бежать из этой подземной тюрьмы. Я почувствовал, как в груди нарастает отчаяние, желание вырваться из этого мрачного, безысходного мира.

Афанасий, казалось, ожидал этого ответа. Он спокойно сказал — И где ты хочешь найти то место, где будешь чувствовать себя… именно там? Ты бежишь отсюда, от этой «тюрьмы», но что тебя ждет там, на поверхности? Ты думаешь, что там тебя ждет свобода? Возможно, и да, но возможно, и нет. Свобода — она не в месте, а внутри тебя. Ты можешь бежать куда угодно, но если внутри тебя будет этот «подземный червь», если ты не разберешься со своими внутренними демонами, то ты будешь нести их с собой, куда бы ты ни пошел. Эта «тюрьма» — она, возможно, и внешняя, но она также и внутри тебя. Прежде чем искать место, где ты будешь чувствовать себя хорошо, тебе нужно найти себя самого.

— Но если ты хочешь получить хоть маленький шанс покинуть это место, — сказал Афанасий, его голос звучал неожиданно жестко, — запишись в милитаристы.

Я с удивлением посмотрел на него. — В милитаристы? — переспросил я. — У меня два товарища погибли в их рядах. Перспектива… так себе.

Афанасий прищурился — А ты уверен, что они погибли? — спросил он, его голос был тихий, но в нём звучала сталь.

— Я видел останки одного из них, — ответил я, — а после нам сообщили, что второй пропал без вести.

— А он точно пропал без вести? — спросил Афанасий, его тон был всё более пристальным. — Или, как часто бывает, просто-напросто бежал? Так скажем… дезертировал? После того, как твой товарищ погиб, после того, что он увидел на передовой… Ты знаешь, многие так поступают. Война — это не только героическая смерть, но и ужас, и безысходность. Многие, видя ужасы войны, выбирают бегство, выбирают жизнь, даже если она и будет другой, скрытной. Возможно, твой товарищ жив, и он просто скрывается, пытаясь забыть увиденное.

— Да, его могут поймать патрули Союза и расстрелять на месте, — подытожил Афанасий, его голос был спокоен, почти бесстрастен. — Может, он попал к врагу, и там вообще неизвестность. Может, и вправду погиб. Но вдруг… вдруг он нашел лазейку в этом мире, лазейку к этой симуляции свободы.

Я задумался, слова Афанасия зацепили что-то глубоко внутри. Его предположение о дезертирстве, о скрытой жизни, о возможности выжить, противоречило всему, чему меня учили, всему, во что я верил. Но… в этой подземной тюрьме, окруженный отчаянием и смертью, даже малейшая надежда казалась драгоценной. Я представил своего товарища, живого, скрывающегося, ищущего свой путь к спасению… Это было куда более привлекательно, чем образ безжизненного тела на поле боя. Эта мысль, хоть и слабая, зажгла во мне искру.

Внезапно, я понял, что Афанасий не просто предлагал мне путь в милитаристы, как способ спасения. Он предлагал мне выбор: продолжать жить в этой безысходности или рискнуть, поверив в возможность изменить свою судьбу, даже если это значит шагнуть в неизвестность, в мир, полный опасностей и рисков. Это было не просто предложение, это был вызов.

— И что же ты выберешь? — спросил Афанасий, его взгляд был проницательным, он читал мои мысли, как открытую книгу. Я молчал, взвешивая все «за» и «против», понимая, что выбор мой нелёгкий, но… возможно, единственный.

На следующий день я примерял форму милитаристов Союза. Грубая, серая ткань облегла мое тело, чужая, жесткая, но в то же время, она внушала странное чувство надежды. Она пахла потом, дымом и чем-то ещё, чем-то, что я не мог определить, но что отчетливо отличало ее от затхлого запаха подземелья. В зеркале, прикрепленном к потрескавшейся стене, я увидел не себя, а кого-то другого — человека, готового к борьбе, к неизвестности. Чужой взгляд из зеркала был решителен. Теперь у меня был шанс, хоть и маленький, но шанс. Шанс на свободу, шанс на поиск своего места в этом жестоком мире. Даже если это значило выйти из одной тюрьмы и попасть в другую. Но эта тюрьма, возможно, давала больше свободы, чем подземное пленение. Впереди лежал долгий и трудный путь. Я был готов. По крайней мере, я так думал.

Меня распределили в Отряд Оперативного Реагирования и Подкрепления номер 5432. Интересно, что это за номер такой? Может, за годы войны этот отряд формировался уже такое количество раз? Цифра казалась мне огромной, бесчеловечной, как будто бы она сама по себе была свидетельством масштаба этой бесконечной войны. Отряд состоял из трех батальонов, в каждом из которых было по четыре роты, а в каждой роте — по сто милитаристов различного ранга, от новобранцев, таких как я, до закаленных ветеранов, повидавших многое на полях сражений. Мой батальон был вторым, рота — четвертой, а моя должность — стрелок пешего порядка. Простая, незамысловатая должность, но от нее зависела жизнь и моя, и моих товарищей. Никаких иллюзий о героической славе не было. Просто стрелок. Просто часть огромной, безличной машины войны.

Первые десять дней прошли в интенсивной подготовке. Дни сливались в одно непрерывное чередование тренировок: техника боя, навыки обращения с оружием, прикладное вооружение. Всё было направлено на выработку рефлексов, на доведение действий до автоматизма. В моих задачах в ходе быстрого реагирования и подкрепления значилось оказание помощи раненым: прикрытие, эвакуация, грамотный отход на укреплённые позиции. Вооружение было стандартным для моего ранга: автомат со встроенным гранатомётом — грозное оружие, внушающее одновременно и страх, и уверенность; бронежилет, тяжёлый и неудобный, но дающий чувство относительной безопасности; каска со встроенным фонарём и мини-камерой — для ночных операций и фиксации событий; фляжка с водой; сто миллилитровый флакон со спиртом для обработке ран и не только, планшет с картой местности и навигационными системами; компас, старая добрая проверенная классика; аптечка с медикаментами — знания первой помощи были не менее важны, чем умение стрелять; отдельно — шприц с морфием на экстренный случай, для обезболивания тяжелораненых; и, наконец, три гранаты: две для гранатомёта, и одна — для крайнего случая, на случай захвата и самоуничтожения. С этим арсеналом, с этим грузом ответственности, я должен был стать частью отряда, частью этого механизма, который был призван спасать жизни и защищать позиции. Казалось бы, всего лишь набор инструментов, но каждый предмет, каждая деталь, была важна, и от того, насколько я буду умело ими пользоваться, зависело многое, возможно, даже чья-то жизнь.

За время десятидневной подготовки меня не привлекали к выполнению боевых задач, но за это время отряд поднимали по тревоге дважды. После первого вызова, девять человек из всего отряда не вернулись в казармы. Моя рота потеряла двоих. Во второй раз отряд потерял четверых человек, но моя рота, к счастью, осталась без потерь. Я горел желанием узнать подробности, понять, при каких обстоятельствах погибли парни, но после первого тревожного вызова все были настолько потрясены, шокированы, что я не решился задавать вопросы. Страх, что мои вопросы будут восприняты неправильно, как неуместное любопытство в такой траурной обстановке, заставил меня промолчать. Но после второго раза, когда, несмотря на потери в других ротах, моя осталась невредимой, любопытство взяло верх. Я решил расспросить товарища, чья койка находилась рядом с моей в казарме. Тихонько, стараясь не потревожить спящих, я обратился к нему.

— Слушай, — прошептал я, — что там произошло во время этих вызовов? Что случилось с теми, кто не вернулся?

— Да что сказать, — ответил сосед по койке, зевая и потягиваясь. — Была эвакуация подразделений специального назначения, штурмовой группы. Попали в засаду, как назло. Мы подошли на помощь, с правого фланга, для эвакуации. Но дроны VATO… настигли нас. Их спутники, небось, вычислили наш подход. А потом… как в тумане. Он замолчал, словно вспоминая что-то ужасное, что-то, что не хотел бы вспоминать вновь.

Мои мысли кружились, пытаясь собрать воедино обрывки информации. VATO… Я уже слишком наслышан о них — беспилотные летательные аппараты противника, оснащенные передовыми системами наблюдения и вооружения. Их скорость, маневренность и точность поражали. — Как в тумане… — что это значило? Неужели всё произошло так быстро, так неожиданно, что даже опытные бойцы не успели сориентироваться? Или это попытка скрыть что-то более ужасное? Девять погибших… Двое из моей роты… Это не просто цифры, за каждой цифрой — человеческая жизнь, человеческая трагедия. Что-то не сходится. Если дроны VATO так эффективны, почему во второй раз наша рота осталась без потерь? Была ли это случайность? Или кто-то что-то скрывает?

Прошло еще пять дней. Всё шло по установленному порядку: тренировки, дежурства, скучные разговоры с сослуживцами. Понемногу я начинал втягиваться в этот новый, суровый ритм жизни, но мысли о невероятной мощи и человеческой боли, царящих на поверхности, всё ещё не давали мне покоя. Они были словно тень, постоянно напоминающая о реальности, о том, от чего я пытался спрятаться в этой подземной крепости.

На шестой день к нам в казарму вошёл ротный командир, его лицо было напряжённым, глаза — усталыми. Он объявил, что наш батальон перебрасывают на станцию Басдон. — Там большие сложности, — коротко сказал он, — Мы закрепимся там под землёй, до экстренного момента. Подготовка к выезду — немедленно. Слова его прозвучали как приговор. Басдон… я слышал это название раньше, отрывочные фрагменты разговоров. Говорили о каких-то особо опасных операциях, о высоких потерях. Воздух в казарме словно сгустился. Внезапно, весь мой первоначальный энтузиазм, вся надежда, которая теплилась во мне, улетучились. Тревога, острая и холодная, сдавила сердце. Под землёй… до экстренного момента… Вопросы висели в воздухе, невысказанные, но отчётливо ощутимые. Сбор вещей, проверка оружия — всё происходило в суматохе и молчаливом напряжении.

Переброска на станцию Басдон оказалась долгим и изнурительным путешествием. Нас погрузили в бронированные транспортёры, тесные и душные, где царил запах металла, машинного масла и человеческого пота. Дорога шла по подземным туннелям, которые изредка пересекались с другими транспортными магистралями, где мы могли наблюдать проносящиеся мимо другие составы, полные солдат, техники, и грузов. Постоянная вибрация и грохот двигателей быстро утомляли. Мы ехали несколько часов, время теряло всякий смысл в этом металлическом чреве, где единственным ориентиром была монотонная тряска и ощущение нарастающей тревоги.

Наконец, транспортёры остановились. Мы выгрузились в огромном, сыром подземном ангаре, освещённом тусклыми лампами. Воздух был тяжёлым, влажным, с резким запахом плесени и сырости. Это и была станция Басдон — громадный подземный комплекс, напоминающий лабиринт из коридоров, тоннелей и залов. Условия оказались ужасными. Нам выделили помещения, которые когда-то, возможно, служили складами или ремонтными мастерскими. Помещения были тесными, сырыми, с протекающими потолками и холодным каменным полом. Воздух был затхлым, и постоянно чувствовался недостаток кислорода. Временные койки, сооруженные из досок и рваных одеял, мало чем отличались от наспех сколоченных гробов. Вся атмосфера пропитана безнадежностью и чувством обречённости. Не было ничего, напоминающего об удобстве, о цивилизации. Мы оказались в настоящем подземном аду, где каждый день мог стать последним. Однако, усталость и нервное напряжение сменились мрачной решимостью. Мы были здесь, и должны были выжить.

Дни на станции Басдон текли монотонно, в сравнительном спокойствии. Тренировки проводились редко, в основном мы просто ждали. Солдаты занимались своими делами: чинили одежду, точили ножи, играли в карты, стараясь отвлечься от гнетущей атмосферы подземелья. Но командиры… командиры были постоянно на взводе. Их постоянно вызывали на какие-то совещания, после которых они возвращались ещё более напряжёнными и молчаливыми. К нам никакой информации не поступало, только одно и то же — Ждём команды. Какую команду? Для чего? Было неясно. Туман неопределённости сгущался, усиливая чувство тревоги.

Мой сосед по койке, тот самый, что рассказал о первом вызове, приблизился ко мне однажды ночью. Его лицо было бледным в полумраке.

— Я слышал… — прошептал он, прижимаясь губами к моему уху. — Слышал, как начальство говорило… Наверху… наши… в ближайшие дни… вступят в крупное сражение за Хунорский район… Говорят, эта местность… нужна для сельского хозяйства… А мы… мы будем… перекрывать… или эвакуировать… в нужный момент. Его слова прозвучали как приговор. Хунорский район… Название ничего мне не говорило, но если честно, я не мог понять. Какое сельское хозяйство? Для кого? Кто и что там будет выращивать, если война не прекращается? Вся эта ситуация казалась мне абсурдной, нелепой. Зачем рисковать жизнями солдат ради каких-то полей, которые могут быть снова превращены в пепел? Эта война, эта бессмысленная бойня… казалось, она пожирала всё на своём пути, не оставляя места ни для жизни, ни для надежды. Логика ускользала от меня, вся картина казалась размытой, невнятной, как туман в заброшенном бункере.

Мы все спали, когда внезапный крик разорвал тишину подземного ангара. — Подъём! Всем в оружие! Тревога! Сбор — пять минут! — заорал командир, его голос, полный паники и отчаяния, эхом разносился по тесным помещениям. Сон мгновенно улетучился. Паника, холодный, цепкий страх охватили меня. Пять минут… Никто не двигался, не говоря ни слова, все были парализованы ужасом внезапности. Каждый пытался как можно быстрее натянуть на себя одежду, схватить оружие. В полумраке слышался лишь скрежет металла, шепот и торопливое дыхание. Наступал хаос, организованный хаос войны.

Мы поднимались наверх по узким, крутым лестницам, спотыкаясь в темноте. В воздухе витала напряженность, сгущалась почти до ощутимости. Никто не разговаривал, лишь глухой топат ботинок и звяканье оружия разбивали тишину. Выбравшись из душного подземелья, мы очутились в холодном ночном воздухе подземного городка. Огромные металлические ворота, увенчанные осветительными приборами, медленно открывались, пропуская нас в тёмный мир войны. Снаружи царила та же паника, но было чуть легче дышать. Нас построили в строй, и командир раздал последние инструкции, его слова тонули в грохоте двигателей военной техники. Мы были готовы. К чему — было неизвестно. Но мы были готовы.

Подъём на поверхность занял гораздо больше времени, чем пять минут, отведённых на сбор. Мы преодолели три контрольно-пропускных пункта, каждый из которых представлял собой серьезное препятствие. Солдаты нервно оставляли документы, проверялось оружие, пересчитывали людей. Атмосфера накалялась с каждой минутой, чувствовалось приближение чего-то ужасного. Каждый проход, каждый взгляд охранников заставлял сердце биться чаще. Ощущение беспомощности, как перед неизбежным, давило.

Наконец, мы выехали на поверхность. Десять минут напряжённой езды в бронетранспортёрах, по разбитым, тряским дорогам, под низким, гнетущим небом. Вдоль дороги мелькали какие-то постройки, развалины, призраки былой жизни. Мы ехали, словно в кошмарном сне, в полной тишине, прерываемой только грохотом колёс и напряжённым молчанием людей. И вот, первые вспышки. Неяркие, далёкие, но это были взрывы. Они были похожи на сигнальные огни, возвещавшие о начале чего-то ужасного, чего-то, чего мы так долго избегали. Вспышки, словно сигналы тревоги, посылали ужас в наши сердца. Мы приближались. Тишина в бронетранспортёре была ещё более пугающей, чем грохот моторов. Мы приближались к бойне, которая перестала быть абстрактным понятием, и превратилась в ужасную, ощутимую, близкую реальность.

Наверху время неумолимо шло к рассвету, но темнота ещё держалась, окутывая всё вокруг густым, тяжёлым покрывалом. Каждая рота получила приказ рассредоточиться на четыре направления, чтобы прикрывать тылы штурмовых групп, продвигающихся вперёд. Мы, как и остальные, заняли свои позиции, в ожидании приказов. Воздух был пропитан напряжением, ощутимым, как физическая боль. Чем ближе мы подъезжали к месту боя, тем чаще и интенсивнее становились вспышки света, разрывающие темноту. Грохот взрывов становился всё громче, превращаясь в непрерывный, оглушающий гул. Бой… шёл ли он сверху вниз, или снизу вверх — было непонятно. Всё смешалось в хаотичном, ужасающем коктейле из огня, дыма и грохота. Мы слышали крики, выстрелы, рёв двигателей… это был настоящий ад, разворачивающийся перед нашими глазами, и мы были лишь маленькими, незначительными частицами в этом ужасающем вихре. Неопределённость, страх и предчувствие чего-то ужасного давили на нас, всё сильнее сжимались тиски.

Чем ближе мы стали приближаться, тем отчетливее становились голоса людей. — Вспышка справа! Ложись! Боевой дрон — огонь! Тащи снаряды! — кричали, перекрикивая друг друга. Воздух вокруг нас наполнился хаосом. Это было не просто сражение, это было месиво из взрывов, криков, отчаянных воплей и рёва двигателей. Оказавшись возле наших, мы бросились на помощь. Оттаскивали раненых, подавали боеприпасы, оказывали первую медицинскую помощь, и стреляли в ответ на вражеский огонь. Взрывы и выстрелы сливались в единый, нескончаемый грохот. Справа, слева, спереди — непрерывный ад. Рядом с нами падали люди, стонали, кричали. Была только кровавая суета, где каждый был брошен в адские круги войны. Наш небольшой отряд, словно песчинка в огромном водовороте, пытался удержаться на плаву, помогая тем, кто нуждался в помощи, и стреляя, когда было нужно. Всё вокруг, словно ужасная ирония судьбы, было залит кровью и отчаянием. Другие роты помогали медицинским работникам, организуя эвакуацию раненых, всё было в огне и дыму, время остановилось.

Враг, словно надвигающаяся туча, нависал над нами. Ежеминутно над нашими головами мелькали дроны, беспилотники, самолёты, или проносились ракеты. Линии фронта не было. Была лишь массированная атака с воздуха, на которую мы могли ответить лишь выстрелами в воздух по их летающим объектам. Стрельба наших орудий напоминала беспорядочный фейерверк, но это был отчаянный крик о помощи, о сопротивлении. Воздух гудел от рёва двигателей и свиста пролетающих мимо ракет. Земля дрожала от взрывов и наших ответных выстрелов. Наш огонь, по сравнению с их мощью, был лишь слабым отголоском, но и он, хоть и безуспешно, но мешал, заставляя врага искать более незащищённые места. Мы чувствовали себя беспомощными, уязвимыми мишенями в безжалостном, невидимом небе. Каждый взрыв, каждый пролетающий мимо самолет, каждое замирание сердца от ожидаемого удара — всё это было частью этого кровавого ада. Каждая секунда была на счету, каждый вздох — тяжёлым, каждый выстрел — последней надеждой в безвоздушном пространстве. Все вокруг было окутано смертельным страхом, и это чувство не покидало нас ни на секунду.

Меня кто-то толкнул в спину, крикнув — Продвигайся дальше! Не стой как камень! Там впереди ещё есть раненые. Надо им помочь! Пошли! Пошли! Толчек был резким, но я не обратил на это внимания, повинуясь импульсу, заложенному в крови. Волна адреналина пронзила меня. Я кинулся вперёд, не раздумывая, не оглядываясь. Перед глазами мелькали лишь ошмётки разрушенного мира, лица людей, искажённые болью и ужасом. Повсюду слышались стоны и крики, переплетавшиеся с грохотом взрывов и свистом пуль. В воздухе висели клубы дыма и запахи крови и горелого металла. Мы двигались вперёд, словно муравьи, зажатые в тисках стихии. Движение было механическим, неконтролируемым, по большей части бессознательным. Но в каждом из нас горела искра человечности, которая подталкивала нас вперёд, к тем, кто нуждался в помощи.

Я услышал крик командира — Держать оборону! Не отступать! Сейчас подтянется наша артиллерия! Как только он это закончил, с тыловой части нашей стороны раздались залпы. В воздух взвились снаряды, разлетевшись в стороны, поражая вражеские воздушные машины. В небе началась какая-то невообразимая буря. Это был не звездопад, а настоящий, беспощадный дождь из вражеских воздушных машин, превративший небо в огненное полотно. Вспышки и клубы дыма заполнили всё пространство. Но нас по-прежнему обстреливали сверху, словно обстреливали стадо. Разрывы бомб и ракет, взрывы самолетов — всё сливалось в одну оглушительную симфонию смерти. Звук рвущейся на части стали и выкрики смертельно раненных заглушал разум и застилал глаза.

Я увидел раненного милитариста, лежащего на земле, и просящего о помощи. Подбежав к нему, я попытался вколоть ему обезболивающее, чтобы хоть как-то облегчить его страдания. В этот момент командир начал кричать» — Пока наша артиллерия работает, начинаем отходить понемногу назад. Не прекращая вести огонь по врагу! Я не мог бросить раненого. Попытался закинуть его на спину, но он был слишком тяжёлый. Мышцы живота и спины напряглись до предела. Я почувствовал, как он вцепился в мои плечи, его дыхание, прерывистое и хриплое, обдавало моё лицо. Боль в мышцах отдавалась во всё тело. Мышцы сжимались и разжимались в мучительных судорогах. Справившись с этим, я начал медленно, осторожно поднимать его. Мой разум был словно затуманен, в голове был хаос из криков, взрывов и звуков борьбы. Я чувствовал себя бесполезным, с каждым шагом, с каждой секундой, я чувствовал, что моя сила иссякает.

Наши все дальше и дальше отходили назад, в какой-то момент, возле меня, со спины, где висел раненый, раздался взрывной хлопок. Я почувствовал удар, словно меня сбросило с обрыва. Мир вокруг померк, и я потерял сознание.

Где-то в подсознании я слышал голоса — Брось, брось его, ему уже не помочь. Скорей отходим! Потом мой разум померк.

Когда я снова открыл глаза, меня окружал густой туман. Не туман от дыма и пыли, а туман от растерянности и страха. Я лежал на земле, болело всё. Попытался сесть, но боль пронзила меня, и я завалился обратно. Где-то рядом я ощущал чьи-то присутствие, но не мог разглядеть ничего вокруг себя. Толи голоса, толи звуки доносились сквозь туман, словно эхо прошлого сражения. Я лежал, словно разбитый кусок стекла, ощущая пустоту и отчаяние внутри себя. Все мысли и чувства размывались, растворялись в этой густой, кровавой реальности. Мой взгляд блуждал по окружению, искал знаки, но находил только ужас и хаос.

Я лежал неподвижно, как труп, и лишь очень медленно, редко моргал. И тут сверху на меня направили не просто луч света, а целый прожектор ослепительно белого света. Я ничего не видел, кроме этого света, заполняющего всё моё зрение. Раздавались голоса, но их речь была непонятной, какой-то зашифрованной информацией, и ещё я слышал какой-то металлический голос, монотонный и отстранённый.

В этом белом свете, в этом вакууме звука и информации, я почувствовал, как меня поднимают. Мои руки и ноги ощущали чужую хватку, грубую и уверенную. Они словно ощупывали меня, проверяли, искали что-то. И тут, металлический голос заговорил чётко и ясно — Анализ состояния… Повреждения… Значительные… Транспортировка. Всё происходило в каком-то странном, отстранённом ритме. Словно я был объектом, а не живым человеком. Меня поднимали и уносили прочь, в забвение и ужас, прочь от поля боя, куда-то в ту сторону, куда то не туда куда остальные ушли, туда, где, возможно, будет помощь!?

Меня несли на носилках. Четыре непонятных объекта, полностью покрытые какой-то грубой материей. Верхняя часть их тел была скрыта капюшонами, скрывающими лица и оставляющими только ощущение безликости и угрозы. Они двигались бесшумно, как призраки, их движения были скоординированными и плавными, словно машины, а не люди. Холодный металл носилок неприятно ощущался сквозь одежду, боль отдавала в каждом поврежденном участке тела. Я пытался сосредоточиться, понять, что происходит, но всё было расплывчато, как сквозь толщу воды. Только глухой стук шагов, которые не были слышны, а скорее ощущались, и мерный, ритмичный скрип носилок разрывал тишину. В воздухе висел запах чего-то металлического, смешанного с резким ароматом дезинфекции.

Впереди я слышал, как мы приближаемся к какому-то крупному объекту, судя по звуку работающих двигателей. Носилки плавно покатились вверх по наклонному помосту, и я начал немного паниковать. Подъем был медленным, но ощутимым, а неизвестность все сильнее давила. Достигнув вершины, мы остановились. Сбоку подошёл ещё один такой же матерчатый капюшон, точно такой же, как и те, что несли меня. Металлический голос, похожий на робота, доложил — Обнаружено три объекта, соответствующих заданным параметрам. Подошедший капюшон взял мою руку, и я почувствовал укол — быстрый и резкий. В тот же момент он произнёс — Подготовка к исследовательской процедуре всех трёх объектов. После этих слов меня окутала волна сонливости, тяжёлая и непреодолимая. Я погрузился в глубокий, безмятежный сон, не замечая больше ничего вокруг.

Неизвестно, сколько я проспал и где находился всё это время, но проснулся я в мягкой, тёплой кровати, одетый в жёлтую пижаму. Рядом со мной спали ещё два человека, тоже в таких же жёлтых пижамах, и потихоньку начинали пробуждаться. Комната была небольшая: три кровати, круглый стол, три стула и уборная. Самое поразительное — стены комнаты, от пола до потолка, были полностью покрыты зеркалами. Отражения множили и искажали пространство, создавая бесконечный лабиринт из лиц и тел. Сначала я подумал, что это сон, что я всё ещё под воздействием того укола. Но ощущение мягкой простыни под щекой, реальность жёлтой пижамы на теле и тихое сопение моих соседей по палате убеждало в обратном. Мы переглянулись, обменявшись немыми вопросами. В воздухе висела напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим биением наших собственных сердец.

Болевых ощущений не было никаких, только в черепной коробке был неприятный зуд. Как будто я и не был ранен, и даже не участвовал в том бою. Чувствовал себя свежо и отдохнувшим. Мои соседи по комнате тоже проснулись. Некоторое время мы молчали, ошеломлённые внезапной переменой обстановки и собственной целостностью. Наконец, один из них, мужчина с короткими тёмными волосами, тихо пробормотал:

— Где… где мы?

Вторым соседом была девушка с длинными рыжими косами, она кивнула, её взгляд скользил по зеркальным стенам.

— Я… ничего не помню. После взрыва… темнота. А потом… вот это.

— Я тоже начал. Последнее, что я помню — это взрыв, крики… и потом… пустота. Как будто меня выключили, а потом включили снова, но уже здесь. В этой… зеркальной коробке.

Мужчина сидевший на кровате, потирал затылок.

— Но раны… у меня были серьёзные раны. А сейчас… ни царапины.

Девушка провела рукой по своей руке, изучая кожу.

— Это… странно. Очень странно. Как будто нас отремонтировали. Как сломанную игрушку.

Я посмотрел на них, на себя, на бесконечные отражения в зеркалах, меня как будто преследовали везде эти зеркала.

— И эта одежда… жёлтая пижама… откуда она? Что это за место?

Мы сидели в молчании, рассматривая друг друга, пытаясь найти хоть что-то знакомое в своих лицах, в этих новых, нереальных обстоятельствах. Вопросы висели в воздухе, отражаясь в зеркальных стенах, словно призраки наших недавних воспоминаний. Ответы, пока что, оставались за гранью понимания.

В какой-то момент одно из зеркал бесшумно отъехало в сторону, и в комнату вошёл мужчина лет пятидесяти, среднего роста, полностью лысый, одетый в костюм, напоминавший доспехи китайских воинов древности. Солнечных дней вам, уцелевшие, — произнёс он, его голос был ровным и спокойным, как будто он говорил это каждый день. — Меня величают Титоф, я профессор «Конаукос». Надеюсь, вы хорошо отдохнули и выспались? Его глаза внимательно скользили по каждому из нас, изучая наши лица, словно пытаясь что-то понять. В его взгляде не было ни враждебности, ни сочувствия — только бесстрастное наблюдение. Тишина повисла в воздухе, прерванная лишь лёгким шелестом его одежды. Мы, трое растерянных людей в жёлтых пижамах, переглянулись, не зная, что ответить. Ситуация казалась нереальной, как плод фантазии, а появление этого мужчины в странном костюме лишь усиливало ощущение иррациональности происходящего.

— А сколько мы спали? И где мои раны и увечья? — не понимая, спросил я, всё ещё не веря в реальность происходящего.

— Вы спали две тысячи шестнадцать часов, после лазерной операции, — с непроницаемой улыбкой ответил Титоф, словно это было обыденным делом.

Это… это сколько же в неделях? — задумался я, но не стал спрашивать, понимая, что сейчас это не самое важное. — А где мы?

— Вы на ОРИО, — спокойно ответил Титоф, — пятьдесят девятом по величине космическом городе в Солнечной системе.

Мои глаза расширились. Космический город? Это всё ещё казалось нереальным. Я огляделся на своих спутников. Девушка с рыжими косами выглядела потрясённой, а мужчина с тёмными волосами сжимал кулаки, словно борясь с приливом эмоций.

— Что… что произошло? — прошептала девушка, её голос дрожал. — Мы… мы были на Земле.

Титоф кивнул, его взгляд по-прежнему оставался бесстрастным.

— Вы были на Земле, да. Но теперь вы здесь. На «ОРИО». Вам повезло. Вы были спасены. Во время конфликта…

Он сделал паузу, словно выбирая слова.

— …некоторые из вас получили достаточно серьёзные травмы. Лазерная хирургия — это всего лишь часть процесса восстановления. Теперь вы в безопасности. И вскоре вы узнаете всё, что случилось.

Его слова, хотя и давали некоторое объяснение, оставляли еще больше вопросов. «Спасены»? От чего? И что теперь? Мы были живы, но ощущение, что мы находимся в чём-то чудовищном, оставалось. И вопрос о том, что такое ОРИО, всё ещё висел в воздухе, ожидая ответа.

Мужчина с тёмными волосами, сжимая кулаки, дернулся к Титофу с криком — «Смерть VATO!», но через долю секунды рухнул на пол, его тело сотрясали сильные конвульсии. Рыжая девушка вскрикнула, вскакивая с кровати.

— Ну зачем же так, глупец? Мы вас спасли, а вы бросаетесь на меня, — сказал Титоф, его голос не выражал ни гнева, ни удивления, только спокойное констатирование факта. Он подошёл к упавшему мужчине, наклонившись, и что-то проверил на его шее, после чего выпрямился.

— Что с ним? — спросила рыжая девушка, её голос был полон ужаса и беспокойства. Она выглядела готовой броситься на помощь, но явно сдерживала себя.

— Ничего особенного, — ответил Титоф, спокойно разводя руками. — Просто встроенный чип сработал, защита от агрессии. В экстремальных ситуациях он подавляет двигательную активность. Через несколько минут он отойдёт. Это стандартная процедура для всех. Предотвращает нежелательные инциденты.

Он снова посмотрел на нас, его взгляд оставался бесстрастным, как будто он наблюдал за научным экспериментом. Мужчина на полу продолжал трястись, его тело подёргивалось в непроизвольных судорогах. Воздух в комнате сгустился от напряжения. Девушка смотрела на Титофа с недоверием и страхом, я же пытался осмыслить всё происходящее, всё ещё не понимая, где мы находимся и что с нами происходит на самом деле.

— Так, давайте я вам немного объясню, чтобы у нас больше не было недопониманий, — сказал Титоф, и его голос стал ещё более ровным и размеренным, словно он читал лекцию. — Вы находитесь, как я уже сказал, на ОРИО. Это исследовательский космический корабль-город. Масштаб — сорок квадратных метров жилой площади на человека и пять квадратных метров на инновационную технику (машины, роботы). На данный момент на корабле один миллион триста тысяч человек и триста семь тысяч интонационных машин-роботов. Задумайтесь сами над этими объемами…

Я попытался задать вопрос, но Титоф поднял руку, останавливая меня.

— Сперва говорю я, потом вы задаёте вопросы.

В этот момент мужчина с тёмными волосами перестал трястись и просто лежал без сознания, его лицо было бледным. Титоф кивнул в сторону мужчины, словно подтверждая сказанное.

— ОРИО — это не просто корабль, это самодостаточная экосистема. Вы… вы были найдены на Земле во время… определённого инцидента. Ваше спасение было… сложной процедурой. Ваши тела были серьёзно повреждены, но благодаря нашим технологиям мы смогли восстановить вас. Процедура включала в себя удаление повреждённых тканей, генетическое восстановление и… имплантацию некоторых устройств. Вот почему у вас нет ран, и почему у вашего товарища произошёл такой инцидент. Чипы, о которых я говорил, являются частью системы безопасности, предотвращающей агрессию и позволяющей управлять состоянием организма в экстремальных ситуациях. Понимаете?

— Определённого инцидента, — подумал я вслух, — вооружённый конфликт у них так называется.

— На ОРИО попадают раненые, пленные, тяжело больные люди и машины с других кораблей Солнечной системы, — продолжил Титоф, словно читая мои мысли. — Биоматериал и следовательская деятельность… — он сделал паузу, его взгляд стал ещё более проницательным. — Мы должны понять вашу суть и готовы ли вы к нашему обществу, — с едва заметной ухмылкой сказал он.

В этот момент за его спиной показался объект, напоминающий что-то среднее между человеком и отлично сформированной машиной-роботом. Существо имело почти человеческую фигуру, но его кожа отливала холодным металлическим блеском, а движения были плавными и неестественно точными. Оно издало серию слов на непонятном языке, с металлическим, искуственным голосом, что-то сообщив Титофу. Не поворачиваясь, существо, словно растворяясь в воздухе, попятилось назад и исчезло за зеркалами, бесшумно как и появилось.

Титоф повернулся к нам, его лицо приняло задумчивое выражение.

— Интересно… — тихо пробормотал он, словно сам себе. — Теперь… давайте вернёмся к вашим вопросам. Что вы хотите знать?

Мужчина с тёмными волосами уже очухался и спокойно сел на свою кровать, словно ничего и не было. Он выглядел немного растерянным, но без каких-либо признаков боли или страха.

— Долго нас тут будут держать? — спросила рыжеволосая девушка, её голос всё ещё дрожал от пережитого.

— Вы гости в нашей системе жизни, — сказал Титоф, и его голос звучал так же спокойно и бесстрастно, как и прежде. — А то, на сколько вы с нами задержитесь, зависит от вас самих и от вашего поведения, — он посмотрел на сидевшего после конвульсий мужчину, его взгляд был проницательным и оценивающим.

— Если вы говорите, что мы гости, то зачем вы сперва пытаетесь нас убить на Земле? — спросил я, не сдержавшись. В моей голове крутились вопросы о том, что произошло, и почему мы здесь.

— Это вопрос очень сложный, — ответил Титоф, — и пока вы не готовы к ответу, вы скорей всего не поймёте. Ответ будет позже. А пока вам надо поесть. Потом мы встретимся с вами снова.

Через зеркальную дверь, словно призраки, один за другим заехали маленькие роботы с подносами, на которых находилась еда. Аромат был странным, незнакомым, но аппетитным. Титоф, не сказав больше ни слова, удалился, оставляя нас наедине с этой странной, новой реальностью и едой, подающей надежду на хоть какое-то восстановление сил после произошедшего. Мы переглянулись, не зная, чего ожидать дальше. Тайна оставалась, но голод был реальностью, и сейчас, казалось, это было самым важным.

На мое, и не только мое, удивление, еда была приятной на вкус. Нам принесли хрустящие картофельные запечёные палочки, пышную булку с котлетой, наполненную так же помидорами и огурцами, сверху — на ней красовался значок в виде буквы «М». «Наверное, свои фабрики», — подумал я, отпивая освежающий апельсиновый сок.

Пока мы ели, состоялся наш первый настоящий диалог с товарищами по несчастью, выжившими.

Рыжеволосая девушка представилась Надеждой, медицинским санитарным врачом роты экстренной эвакуации штурмовой дивизии. Как она объяснила, настолько серьезная бойня случилась впервые за четыре года. До этого все ограничивалось прилётами и редкими перестрелками, и её роту трогали очень редко.

Темноволосый мужчина долго приходил в себя после конвульсий, но, наконец, сказал, на одном выдохе, — Зямсков Петр, но для вас просто Зяма.

Надежда рассказывала о своей работе, Зяма что-то бормотал о своих людях, а я пытался понять, что может значить этот странный логотип «М» на булке.

Я, конечно, рассказал и о себе, своей жизни до… инцидента. Но я решил уточнить, где служил Зяма, но он, как мне показалось, начал юлить.

— Там, где я служил, никто уже не служит, — сказал он, запихивая в рот кусок булки.

— Как это понимать? — подхватила разговор Надежда.

— Да так и понимать, — ответил Зяма с какой-то грубостью.

— Мы не хотим тебя доставать, — ответил я, стараясь смягчить тон. — Мы просто хотим стать более открытыми друг для друга.

Он замолчал и с минуту молча жевал булку, а потом его голова поникла.

— Надежда уже всё сказала, — промолвил он тихо, — это была большая мясорубка… И если вы, ребята, там оказались уже при самой развязке, как прикрытие к отступлению… то для меня этот ад был уже шестой день. Я не должен был тут оказаться…

— Почему? — удивлённо спросила Надежда.

— Да потому что… все мои парни остались лежать там… И там… мое место… — он не смог договорить, голос его прервался, и он уткнулся лицом в поднос, словно пытаясь спрятаться от своих воспоминаний. Тяжёлое молчание повисло в воздухе, прерываемое лишь тихим хрустом булки, которую он всё ещё продолжал жевать, не поднимая головы. Мы поняли, что затронули слишком болезненную тему, и оставили его в покое, каждый погружаясь в свои мысли.

После некоторого молчания, прерываемого лишь тихим шуршанием пакета из-под картофельных палочек, Зяма продолжил, его голос был тише, чем прежде, но в нём чувствовалась всё та же горечь и боль.

— Мне всё равно не понятно… Почему? За столько времени, за столько лет войны… Я всегда думал, что мы воюем с роботами, дронами, ракетами, всякой вооружённой техникой и малой разведывательной кучкой людишек… И вот — хоп! — а тут оказывается, есть люди и их миллионы… Как это понимать? Ни одного пленного за все годы войны… Ничего…

Он снова замолчал, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он видел перед собой поле боя, слышал звуки выстрелов и крики умирающих. Надежда положила ему руку на плечо, молча выражая свою поддержку.

— Может, они были… невидимы? — предположила она тихо, стараясь не нарушить тяжёлое молчание, которое царило вокруг. — Может, использовали какие-то технологии маскировки? Или… может, это были не бойцы регулярных войск, а… ну кто то еще?

Зяма покачал головой, в полном замешательстве происходящего.

— Не знаю… — пробормотал он. — Не знаю, как это возможно… Сколько всего нам не рассказывали… Сколько всего мы не знали…

Зеркальная дверь бесшумно скользнула в сторону, и в комнату вошёл седоволосый мужчина крепкого телосложения. На нём была потертая кожаная куртка и шляпа, похожая на ковбойскую. Выглядел он как человек, повидавший многое.

— Солнечных дней всем, — сказал он, его голос был низким и немного хрипловатым, но приятным. — Я сотрудник Фонда Быстрых Решений.

Земсков Пётр он же командир батальона штурмового отряда «Вихрь». Я так понимаю, это вы… — он пристально посмотрел на Зяму. Его взгляд был внимательным, проницательным, словно он пытался оценить состояние Зямы, прочитать его мысли.

— Тогда прошу пройти за мной, — сказал сотрудник Фонда Быстрых Решений, его голос был твёрдым, но не угрожающим. — У нас с вами отдельный, важный разговор. И давайте только без резких движений, чтобы на вас снова не обрушилась конвульсия.

Зяма усмехнулся — горькая, усталая усмешка человека, который уже ничего не ожидает. Он встал и, не говоря ни слова, прошёл через зеркальную дверь. Следом за ним, ни слова не говоря, ушёл и сотрудник Фонда Быстрых Решений.

Больше я Зяму не видел.

Прошло двое суток. Мы с Надеждой существовали в режиме ожидания: ели, спали, болтали и ходили в уборную. Время тянулось медленно, наполненное напряжённым ожиданием. Мы пытались вспомнить всё, что произошло, но пробелы в памяти, пустоты, словно дыры в пространстве-времени, никак не заполнялись.

На третий день пришёл Титоф. А за ним — два робота, похожих на блестящих, безликих охранников. Он лишь спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Но не дождавшись ответа, нетерпеливо сказал,

— Ну и отлично.

Роботы бесшумно, как призраки, подкатили к нам какие-то контейнеры.

— Переоденьтесь в эти вещи, — сказал Титоф, указывая на контейнеры. — Они как раз под вас. И пойдёмте прогуляемся по ОРИО.

В контейнерах находились аккуратные комплекты одежды: удобные, практичные, в нейтральных тонах. Мы переоделись, чувствуя себя немного странно — словно актеры, готовящиеся к выходу на сцену. Вопросы витали в воздухе, предвкушение смешивалось с тревогой. Мы молча последовали за Титофом и его металлическими спутниками, оставляя позади тесную комнату, ставшую для нас временным убежищем.

Мы вышли из комнаты и оказались в длинном, светлом коридоре, стены которого были отделаны каким-то гладким, светящимся материалом. Я невольно задал вопрос, который меня мучил:

— Так это… не тюрьма?

Титоф рассмеялся, лёгкий, непринуждённый смех, который совсем не соответствовал тому, что я ожидал.

— У нас нет тюрем, — с легкостью ответил он. — Как вы помните, любую агрессию мы можем успокоить встроенными чипами. Это… более эффективный метод, чем заключение.

Мы вышли из здания, и передо мной открылась такая картина, что я на мгновение потерял дар речи. Перед нами предстал огромный город, полностью пропитанный зеленью и солнечным светом. Высотные здания, словно выросшие из самой земли, были соединены между собой переходами, мостами и воздушными трассами. Верхняя часть этого космического города была полностью из стекла, пропускающего не только свет, но и, казалось, сам воздух, наполненный невероятной лёгкостью и свежестью. Сады и парки пронизывали город, словно зелёные жилы, деревья с необычными листьями достигали невероятной высоты, а цветы самых невероятных форм и расцветок радовали глаз.

От неожиданно нахлынувшего восторга я буквально споткнулся на ступеньках, ведущих к одному из мостов. Надежда тихонько хихикнула, помогая мне встать. Я оглядывался, заворожённый этой красотой, не в силах поверить, что это не сон. Перед нами открылся не просто город — а целая вселенная, воплощение мечты о прекрасном будущем, о котором мы могли только мечтать на старой, разрушенной Земле. Воздух был чистым, свежим, и в нём ощущался запах цветов и специй, которых я никогда прежде не встречал. ОРИО. Настоящий ОРИО.

— Начну, наверно, с тех вопросов, которые больше всего вас интересуют. Если что — дополняйте меня, — начал Титоф, его голос звучал спокойно, но в его глазах читалась какая-то скрытая ирония. — Ваш товарищ, Земсков, жив. С ним всё хорошо. Просто он является важным информатором для нас. Из-за этого он находится в другом месте, ведёт беседы с другими людьми… и не только. — Титоф сделал ехидную улыбку, и в этом жесте скрывалась какая-то тайна.

— Вопрос о том, что мы вас хотели убить, а теперь называем гостями… — продолжил он, будто и не замечая моего молчаливого изумления. — Это ваша подземная структура пытается нас уничтожить. Мы просто ведём борьбу за ресурсы, принадлежащие нам. Мы не агрессоры. Мы защищаемся.

Пока мы шли, мои глаза невольно бегали из стороны в сторону. Вокруг нас двигалась необычная, футуристическая техника: грациозные летательные аппараты, напоминающие гигантских стрекоз, бесшумно скользили между зданиями, автоматизированные транспортные системы перемещались по воздуху и земле с невероятной скоростью и пластичностью. Люди и роботы мирно сосуществовали, двигаясь по своим делам. Повсюду, словно естественное продолжение архитектуры, росла пышная, яркая растительность: деревья с необычными, светящимися листьями, кустарники с цветами невообразимых оттенков. Периодически нам встречались фонтаны, извергающие не воду, а светящийся газ, который, рассыпаясь мириадами искр, исчезал в воздухе, оставляя за собой чудесный, свежий аромат. Всё это создавало впечатление невероятного единства природы и техники, гармонии и совершенства. Это был не просто город — это был живой организм, функционирующий как единое целое. Я понимал, что мы находимся в месте, которое выходит далеко за рамки моего понимания, и чувствовал, как во мне растёт не только восхищение, но и порабощающее чувство тревоги.

— Да кстати, мы и про вас разузнали, Берислав, — промолвил Титоф, его голос звучал ровно, без эмоций, но в его взгляде я уловил что-то вроде сочувствия. — Вы из поколения людей до ядерной экскалации конфликта. Ваши друзья и соратники, многие из тех, кто шёл экспедицией на север, они у нас, на разных космических городах, но и тут есть один ваш знакомый с Оазиса. И вы скоро с ним встретитесь.

Я был ошеломлён. Живы? Но мне говорили, что они все уничтожены, как и Оазис.

— Нет, они живы, — сказал Титоф. — А вот Оазис уничтожили именно те, кто вам сказал, что их больше нет, как и ваших товарищей. Это кровавые руки Союза Сетей.

— Но… как? — выдохнул я. — Как они… могли

Я, всё ещё потрясённый услышанным, поспешил за ним дальше. В моей голове кружились противоречивые мысли: радость от вестей о живых друзьях, боль от утраты Оазиса и ужас от того, что всё это время меня обманывали в Союзе. Перед нами открывалась перспектива долгого разговора в таком прекрасном месте, и мы с Надеждой, невольно, следили за Титофом, задаваясь вопросом: чего еще мы не знаем?

— Ну, а вы, Надежда, оказывается, медицинский работник, — проговорил Титоф, слегка склонив голову. — Нужный человек для нашей развивающейся системы.

Надежда посмотрела на него, прищурившись, и коротко, но твёрдо ответила:

— Мне не интересны ваши предложения по поводу моей пригодности у вас. Мой дом — там, под землей.

— Ну, если те условия, в которых вы там живёте, можно назвать домом? — с ухмылкой ответил Титоф. — Мне это напоминает больше рабский класс.

Надежда, не отвечая, сложила руки на груди, демонстрируя свою решимость. В её взгляде читалась не только гордость, но и скрытая боль. Мы с Надеждой переглянулись. Титоф, заметив наши взгляды, продолжил,

— Я понимаю вашу позицию, Надежда. Но, как и у каждого человека, у вас есть право на выбор. Мы предлагаем вам не просто выживание, а возможность помочь нам. Мы можем предложить вам новые технологии, возможность улучшить вашу жизнь, возможность познать… вселенную, — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Если вы решите остаться с нами.

Он внимательно посмотрел на Надежду. В глазах у Титофа играла какая-то странная смесь любопытства и… почти что просьбы.

— Вселенную?! — спросил я, удивлённо моргнув. — Вы можете летать в другие галактики? Вы… вы…

Но Титоф перебил меня, увидев мою растерянность.

— Нет, слишком громко. Солнечная система — пока наше всё. Ну, а Земля… Земля до сих пор наш главный источник полезных ископаемых. Но мы пытаемся развиваться, летаем до ближайших планет, изучая их. Хотелось бы и большего, но, увы, мы не нашли решения, как достичь скорости света. — Титоф немного помолчал, и в его голосе послышалась лёгкая нотка сожаления. — Это, конечно, огромный барьер.

Я кивнул, понимая, что это серьёзный ограничитель. Скорость света. Невероятная величина, которая до сих пор оставалась непостижимой для нас. А ведь ещё недавно это было просто абстрактное понятие.

Но мы сей час именно тут космический город ОРИО сиял и переливался под светом солнца, проникающего сквозь прозрачный, словно хрустальный, потолок. Дома, словно фантастические корабли, плавно переходили друг в друга, их фасады отражали и играли с лучами света, переливаясь радужными оттенками. Витрины магазинов были заполнены невероятными изобретениями и товарами, переливающимися всеми цветами радуги. Разнообразные, сверкающие, как драгоценности, предметы, технологии и устройства — всё это создавало ощущение невероятного изобилия и процветания.

Люди, спешащие по своим делам, двигались с грацией и легкостью, будто несли в себе свет. Их одежда, лёгкая и функциональная, сливалась с окружающей средой, создавая впечатление гармоничного сосуществования с технологиями. Быстрые, но неторопливые перемещения, как будто в воздухе витал лёгкий ветерок. Не торопясь и не спеша, но при этом чётко и уверенно, каждый человек занимал своё место в этом безупречно организованном городе.

По всему городу были установлены гигантские информационные билборды, демонстрирующие рекламу, завораживающую своей красотой и инновационностью. Изображения быстро сменялись, создавая непрерывный поток свежих и захватывающих визуальных эффектов. Информация, представленная с помощью продвинутых технологий, впитывалась в окружающую атмосферу, заполняя её знаниями и новыми идеями.

Стеклянный потолок ОРИО, простирающийся над городом, открывал потрясающий вид на звёздное небо и солнце, вплетая небо в повседневную жизнь. Это волшебное сочетание неба и города создавало особую атмосферу, наполненную спокойствием и глубоким осознанием масштабов. Высоко в небе, вдали от суеты и спешки города, парили бесчисленные корабли, как будто следили за своими путями.

Мы дошли до парка, и это было что-то невероятное. Посреди сверкающего космического города раскинулся настоящий оазис: парк с пляжем и зоной для купания, чистым песком, невероятно мягким и тёплым на ощупь. Извилистые дорожки для прогулок, уютные лавочки, приглашающие к отдыху, и… пение птиц. Правда, самих птиц я не видел, но мелодичные звуки создавали атмосферу удивительного спокойствия и умиротворения. Титоф предложил присесть на одну из лавочек, и мы опустились на мягкие, словно облака, сиденья.

— Ну что, как вам один из наших космических домов? — спросил Титоф, с лёгкой улыбкой наблюдая за нашей реакцией.

— Слушайте, очень впечатляюще, — сказал я, невольно оглядываясь вокруг. — У вас все города такие?

Титоф улыбнулся, понимая на сколько мы оценили масштабы данной системы.

— В основе своей — да, но многие подразделяются на специфики: военизированные, промышленные, город детства…

Я не успел ничего ответить, как Надежда, до этого молчавшая, перебила Титофа,

— Отдельно… военизированные? Это как? И город детства… это вообще что? — в её голосе слышалось искреннее удивление. Её глаза расширились, а брови слегка нахмурились от любопытства и недоумения.

Титоф улыбнулся, достал из кармана футляр с тремя парами солнцезащитных очков. Одни он надел сам — стильные, с лёгкой синей оправой, — другие протянул нам.

— Возьмите, — сказал он. — В это время мы наиболее близко находимся к солнцу.

Затем он продолжил свой рассказ.

— Военизированные города… Их около семнадцати. В одних из них живут люди и роботы-рабочие, которые создают военную технику: дроны, ракеты и так далее. Но есть и города стратегического назначения. Люди там занимаются изучением и управлением техники, которая принимает участие в защите наших интересов. Люди не воюют, — Титоф сделал паузу, словно подбирая слова, — для них это… как компьютерная игра. — Подвёл итог Титоф, и на его лице появилась какая-то странная смесь улыбки и задумчивости.

Надежда и я переглянулись, ошеломлённые услышанным. Семнадцать военизированных городов… Компьютерная игра… Мы пытались представить себе масштабы, но наши умы отказывались это воспринимать. Надежда, всё ещё держа в руках очки, задумчиво произнесла:

— А как насчёт… жертв? Ведь даже в компьютерных играх бывают жертвы…

— Погибают дроны, космолеты, техника… Человек только управляет сверху. Зачем нам терять людей? — Титоф задумался на секунду, словно вспоминая что-то важное. — От этого у нас и есть целых три города-детства. Мы следим за этим, — он указал пальцем вверх, словно на невидимый экран, — инкубация и деторождение: от 0 до 3 лет — можно сказать, ясли; с 3 до 7 лет; и с 7 до 14 лет. Дальше молодое сознание вводим в общественный процесс. — Титоф сделал небольшую паузу, позволяя нам осознать масштаб сказанного. — Наша система следит за убылью и прибылью людей. Миллиард и ещё немного, для заполнения пустот.

Его слова повисли в воздухе, словно тяжёлый груз. Миллиард… Контроль над рождаемостью, города-инкубаторы… Это звучало одновременно и жутко эффективно, и пугающе бездушно. Система, где человеческая жизнь — лишь часть сложного уравнения. Надежда и я переглянулись, понимая, что перед нами раскрывается картина совершенно иного мира, мира, где человеческое общество достигло невероятных технологических высот, но при этом пожертвовало чем-то очень важным.

— Подождите, — Надежда нахмурилась, — я и правда не видела никого с маленькими детьми… А как же семья? Мама и папа?

Титоф усмехнулся, словно заранее зная этот вопрос.

— У нас человек не тратит свою жизненную свободу на это. Он стремится зарабатывать больше «байтов» для себя, чтобы потратить их на отдых и удовольствие. А детьми занимается система.

— Но вдруг молодая пара решила сама завести своего ребёнка и растить его? — спросил я, пытаясь представить себе такую ситуацию в этом высокотехнологичном обществе.

— Да пожалуйста, — пожал плечами Титоф. — Но система не берёт на себя никакой ответственности и помощи в его становлении. Скажем так… дитя — это непозволительная роскошь.

Его слова прозвучали холодно и расчетливо. Семья, как традиционное понятие, видимо, ушла в прошлое, заменена эффективной и бездушной системой. Надежда задумалась, лицо её выражало смесь отвращения и недоверия. Мысленно я уже пытался сопоставить все эти факты и представить, каким же образом такая система могла существовать и функционировать на протяжении столь долгого времени. Что же это за общество, которое построило такой высокотехнологичный мир, но при этом лишило себя самых важных человеческих ценностей?

— У нас есть донорские банки мужского и женского начала, лучшая медицина, — продолжал Титоф, словно читая заранее заготовленный текст. — Если мы теряем по какой-либо причине одного или более людей, на его место инкубация создаёт новых. Цепочка непрерывности. Но так же миграция тех, кто остался с нами и решил жить в нашей системе из Союза… Мы не препятствуем нужным нам людям. — Титоф улыбнулся, словно довольный своей системой. — Миллиард и плюс-минус сто тысяч человек как резерв. — Добавил он, словно это было само собой разумеющееся.

— Люди как единицы… — начал я, пытаясь осмыслить услышанное. Система, работающая как идеально отлаженный механизм, где человеческая жизнь — это всего лишь переменная в уравнении. Надежда молчала, но её лицо выражало всё то отвращение и страх, которые я испытывал сам. Разве это можно назвать жизнью? — на выдохе сказал я.

— Почему не жизнь? На мой взгляд, лучшая жизнь! — Титоф развел руки в стороны, словно охватывая весь этот невероятный мир. — Полная свобода! Есть свои космокурорты, рестораны, кафе, кино, сериалы, телевидение, бары, аттракционы, бардели, казино… Полная свобода в действиях! Нет запретов ни на что: алкоголь, секс, порно, наркотики… Кайф музыки! Живи и радуйся! — Его голос звучал с неприкрытым энтузиазмом, словно он искренне верил в то, что описывал.

— Да, кстати, Надежда, я вас хотел представить одному медицинскому профессору, — Титоф перевёл взгляд на Надежду. — Он очень хотел с вами пообщаться. Ну а вам, Берислав, я думаю, есть о чём поговорить с вашим другом из Оазиса. — Он подмигнул мне, и я обернулся. Возле меня стоял Чапай, с улыбкой, растянувшейся до самых ушей. Его появление вызвало у меня смешанные чувства.

Чапай стоял как вкопанный, с распростертыми объятьями.

— Берислав, дорогой мой друг! Давай же обнимемся? Как ты? — простонал он, голос его звучал с искренней радостью.

Я был немного ошеломлен такой неожиданной встречей, но всё же встал и сделал шаг навстречу. Чапай подошёл и крепко обнял меня.

— Старина… Вот кого-кого, а тебя я тут не ожидал увидеть! — пробормотал он, отстраняясь. — Ну давай, давай, пойдём, расскажешь, что да как? Что стоим?

И мы пошли по парку, прогуливаясь по мягкому песку. Я только обернулся, чтобы сказать Титофу пару слов на прощание, но увидел лишь удаляющиеся спины Надежды и Титофа. Они шли, не оглядываясь, словно растворяясь в сверкающем, безграничном пространстве космического города. Чапай, заметив мой взгляд, тихо спросил:

— Что-то случилось?

Я покачал головой, не зная, с чего начать. Странная встреча, загадочный город, и этот Титоф с его идеальным, но пугающим обществом… Как объяснить всё это Чапаю, моему другу, человеку, который жил в другом мире, в мире, где, как я предполагал, всё было совсем по-другому? С чего начать? Может быть, с самого начала… с того момента, как мы покинули наш привычный мир…

— Давно ты тут? Как ты сюда попал? — начал я, стараясь скрыть волнение в голосе.

— Ну, уже три тысячи двести семнадцать часов, — ответил Чапай, поглядывая по сторонам. — А попал… наверное, так же, как и ты? Мы шли на север. На третий день, в районе заброшенного предприятия… на нас было нападение с воздуха. Трое сильно ранено, Георг погиб… нас окружили… ну и так мы попали сюда.

— А где ещё две группы? А как же Оазис? Как наши родные? — выпалил я, не в силах сдержать наваливающиеся вопросы.

Чапай остановился, его лицо помрачнело.

— Про группы ничего не знаю, — тихо сказал он. — Оазиса нет… Какой-то Союз… их уничтожил… и наших родных… — Последние слова он произнёс с едва слышным шёпотом, и в его глазах я увидел не только горечь утраты, но и что-то ещё… страх? Или отчаяние? Тишина повисла между нами, прерываясь лишь шорохом песка под ногами. Я смотрел на своего друга, и понимал, что его рассказ — это лишь начало длинной и тяжёлой истории, истории, которая могла перевернуть всё моё представление о мире и о том, что происходило с нами на самом деле.

Мы вышли из парка, и я спросил Чапая, находясь полностью потерянным во времени.

— Куда мы дальше идём?

— Пойдём ко мне, — ответил Чапай. — Система VATO выделила мне небольшую комнату-студию, четырнадцать квадратных метров, с кухней, туалетом и душем. На пять тысяч часов она моя бесплатно. Мы двинулись дальше по ОРИО.

Город поражал своим масштабом и одновременно какой-то неестественной стерильностью. Многочисленные здания, сверкающие хромированными поверхностями и панорамными окнами, тянулись до самого горизонта, образуя сложную систему переходов, эстакад и транспортных магистралей. Над головами бесшумно скользили летательные аппараты разных форм и размеров, оставляя за собой лишь едва заметные мерцающие следы. Люди, одетые в одинаковые, функциональные костюмы, спешили по своим делам, словно части сложного механизма. Их лица были нейтральными, без каких-либо ярких эмоций. Лишь изредка встречались группы людей, общающиеся между собой, но и их разговоры казались сдержанными и деловыми. Воздух был чист, почти стерилен, но в нём чувствовалось некое безжизненное напряжение, давящее своей искусственностью. Это был город будущего, совершенный и пугающий одновременно. Город, в котором, казалось, не было места для случайностей, для эмоций, для человеческой спонтанности. Город, построенный по чьему-то плану, исполненный холодного, математического расчета. Это чувство усиливалось с каждой секундой, с каждым пройденным метром.

Чапай одернул меня за локоть.

— Берислав, всё хорошо? — спросил он, с беспокойством глядя на меня.

— Да, всё хорошо, — ответил я, — просто задумался… На чём мы остановились? Ах да, ты говоришь, идём к тебе… А почему они меня так легко отпустили с тобой?

Чапай усмехнулся, хитрая улыбка растянула его губы.

— Не вижу никаких проблем, — сказал он. — В тебя вшит чип. Ты теперь их кролик. В любом случае…

— Как чип?! — возмутился я. — Когда они успели? На каком основании?!

— Это чип в каждом человеке и роботе, который находится в этой системе, — спокойно пояснил Чапай. — А оснований тут никому не надо.

— Вот сволочи! — вырвалось у меня. Я чувствовал, как ярость накатывает волнами, смешиваясь с ужасом и бессилием. Мои мысли путались, я пытался понять, что происходит, как это вообще возможно. Оказывается, «идеальный» мир Титофа был построен на полном контроле, на тотальном наблюдении и управлении. И я, как и все остальные, был всего лишь пешкой в чужой игре. А «свобода», о которой так много говорил Титоф, была лишь иллюзией, прикрывающей жестокую реальность.

— Но тут же, как мне сказали, полная свобода! — протестовал я, всё ещё не веря в услышанное.

— Да-да, свобода… — усмехнулся Чапай, идя вперёд. — Пойдём, выпьем чего-нибудь. Тут есть хорошая забегаловка. Мне тут «байтов» привалило за одно дельце, можно отдохнуть.

— Пойдём, — согласился я, — а слушай, чем ты тут занимаешься? Тут все за какие-то байты…

— О, брат, всё свободно, но тут же сложно, — ответил Чапай, ускоряя шаг. — Пошли, в забегаловке всё расскажу.

Мы шли по улицам города, среди толпы людей, спешащих по своим делам. Странное ощущение свободы и одновременно подавленности не покидало меня.

Мы прошли ещё один квартал. За углом висела вывеска: «Лаунч-зона Джек Ден». Мы спустились вниз, в помещение, которое с трудом можно было назвать подвалом в этом футуристическом космогороде. Темнота, сырость, ощущение заброшенности резко контрастировали с идеальной чистотой улиц наверху. Нас встретил мужчина, одетый во всё чёрное, словно тень. Он не дождался наших приветствий, сразу спросил:

— Байты есть?

Чапай, не теряя времени, резко убрал рукав рубашки с левой руки, демонстрируя нечто, напоминающее наручные часы. На циферблате мигали какие-то знаки и числа. Я ничего не понимал.

Мужчина в чёрном одобрительно кивнул головой, словно это и было ожидаемым ответом.

— Он со мной, — коротко бросил Чапай, — за мой байт.

Мы прошли дальше по длинному, слабо освещённому коридору. Атмосфера стала ещё более напряжённой. Стены были холодными, влажными, и от них исходил неприятный запах плесени, совершенно не сочетающийся с идеальным обликом города наверху.

Перед нами оказалась дверь, но, подойдя ближе, мы обнаружили, что она уже открыта. Мы шагнули внутрь.

Внутри было неожиданно светло и уютно, хотя людей было немного. Вокруг стояли многочисленные телевизоры, на каждом из которых транслировался какой-нибудь вид спорта: на одном — футбол, на другом — хоккей, на третьем — теннис, и так далее. Создавалось впечатление, что это место специально предназначено для того, чтобы следить за спортивными событиями со всей системы.

Мы сели за столик, и к нам тут же подъехал официант-робот.

— Уважаемые гости, хотели бы что-нибудь сразу, или мне прибыть позже? — спросил он, его голос был монотонным и немного механическим.

— Исчезни! — резко бросил Чапай, и робот, не задерживаясь, тут же уехал.

— Зачем так грубо? — спросил я, немного смутившись. — Ведь это просто робот, машина.

— Этот робот-машина, как ты его называешь, готов работать за самые крохотные байты, себе на запчасти, а простому человеку этого мало, но они возьмут эту железяку, потому что он обходится дешевле, — злобно ответил Чапай, его голос был полон презрения. — Система выжимает всё до последней капли.

— Слушай, Чапай, а ты чем зарабатываешь тут? — спросил я, пытаясь перевести разговор на другую тему.

— Ну, я сразу решил остаться именно тут, — ответил Чапай, что-то задумчиво закручивая в руках — Поначалу работал в сфере клининга, но байтов не хватало. Потом ушёл в доставку товаров, но и там мало, и эти железные дармоеды постоянно ломают плату… Сейчас я на фрилансе, и вроде бы всё хорошо… Но у меня скоро закончится бесплатная аренда житья от системы VATO, и мне придётся искать что-то серьёзное. Плату мне выставили нехилую… — Он вздохнул, и в его глазах отразилось беспокойство.

Он ловко докрутил что-то, напоминающее самокрутку, достал из кармана небольшой свёрток, открыл его и принялся трамбовать содержимое в самокрутку. Затем, прикурил, сделал две-три глубокие затяжки, затаил дыхание, выдохнул и протянул мне.

— О, нет, спасибо, я не курю, да и ты вроде тоже не курил, — удивился я, разглядывая самокрутку.

— Это не табак, — ответил он, улыбаясь. — Попробуй, станет легче общаться.

Я взял самокрутку, сделал затяжку и немного закашлялся. Грубоватый, сладковатый вкус ударил в лёгкие.

— Что это такое? — спросил я, всё ещё откашливаясь.

— Конопля, — ответил Чапай. — Тут всё легально, система на этом зарабатывает. Не парься.

Меня слегка повяло, и я начал засматриваться на футбольный матч на экране. Динамичная игра захватила моё внимание.

В это время Чапай делал заказ у робота-официанта, и, проговорил, не отрываясь от экрана:

— Это, кстати, играют ОРИО и ГЛИЗЕ — центральный комический город системы. У них и команда сильная, но наши пока держатся. Один-один… — Он с интересом наблюдал за игрой, его лицо выражало напряжение и сосредоточенность. Я понял, что даже в этом странном городе, среди роботов и байтов, люди находят способы отвлечься и предаться своим увлечениям.

Нам принесли два больших напитка с непонятным, но приятным на вкус содержимым, плюс различные закуски. Я с удовольствием попробовал всё, наслаждаясь необычными вкусами.

— Слушай, давай-ка поставим на ОРИО пару сотен байтов, что они продержатся и не проиграют ГЛИЗИЙЦАМ, — предложил Чапай, не отрывая взгляда от экрана. — Коэффициент хороший, три. Можно неплохо нажиться. Пойду, заряжу у бармена.

— А тут так можно? — удивился я.

— Тут можно всё, главное — байты, — усмехнулся Чапай.

Мы досмотрели игру. ОРИО в концовке пропустили дважды, и Чапай матерился так, что некоторые слова я даже не понимал. Его проигрыш был очевиден.

Нас рассчитали. Чапай посмотрел на свои «часы», вздохнул и пробормотал:

— Блин, байтов слил, конечно, немало… А хотелось бы ещё страсти… Ну да ладно, — промолвил он, поднимаясь со стула. — Пойдём ко мне, нужно хорошенько закончить вечер.

Я чувствовал себя немного уставшим, но и немного возбуждённым от всего, что произошло за день. Этот город, полный противоречий — идеальный и грязный, технологичный и примитивный — оставлял странное ощущение, смешанное с удивлением, любопытством и легким страхом.

Мы вышли из бара. Я поднял голову и остолбенел. Солнца не было видно, небосвод был усеян миллиардами звёзд, мерцающих с невообразимой яркостью. Здесь, в этом космогороде, полностью контролировали цикл «день-ночь», искусственно создавая завораживающую игру света и тени. Это было поистине захватывающе красиво.

Город, только что кипящий жизнью, медленно погружался в сон. Огромные, сверкающие небоскрёбы, ещё недавно озарённые ярким светом, постепенно гасли, словно гигантские светлячки, уходящие на покой. Потоки световой энергии, сверкавшие разноцветными ручейками вдоль улиц, затухали, оставляя после себя лишь мягкое, приглушённое свечение. Летающие машины, ещё несколько мгновений назад шумно проносящиеся сквозь ночной воздух, постепенно исчезали, оставляя за собой лишь тишину. Только редкие огоньки в окнах высоток напоминали о том, что жизнь в городе всё ещё продолжается, только теперь она приобретала более интимный, созерцательный характер.

Воздух стал чище, прохладнее, и в нём ощущался едва уловимый аромат ночного цветущего растения, специально выведенного для этого города. Тишина, прерываемая лишь тихим шелестом листьев искусственных деревьев, окутывала нас, создавая ощущение умиротворённости и покоя. Звёзды, близкие и яркие, казались ещё более прекрасными на фоне медленно засыпающего мегаполиса, словно миллионы маленьких алмазов, вкраплённых в чёрное бархатное полотно неба. Это был сон города, величественный и завораживающий, полный магии и тайны. И я чувствовал, что это только начало, только прелюдия к ещё более удивительным открытиям в этом невероятном мире.

— Не отставай, Берислав, система спит ровно семь часов, потом новый ритм тайминга! — сказал Чапай, ускоряя шаг. — Нам ещё в Приват Маркет зайти надо.

— Куда? — удивился я, не понимая, куда мы направляемся.

— Увидишь, — загадочно ответил Чапай, оставляя меня в неведении.

Мы прошли ещё два переулка и подошли к высокому зданию, на котором красовалась большая вывеска: «Бюро Интимных Желаний». Название заведения вызвало у меня некоторое замешательство.

— Пойдём, сегодня я угощаю, как смогу, в следующий раз ты, — сказал Чапай, словно это был обычный поход в магазин. — Выберем и возьмём с собой.

Он говорил так, словно мы шли выбирать какие-то обычные вещи, что ещё больше усиливало моё удивление.

Мы вошли внутрь. На входе нас встретила полуобнажённая девушка в красном нижнем белье и чулках.

— Добрый день, шалунишки! Хотели бы ознакомиться с нашим ассортиментом? — спросила она с улыбкой, нисколько не смущаясь нашей реакции.

— Ну конечно, зачем же мы тут, — ответил Чапай, как будто это было самым обычным делом.

— Вам с собой или останетесь у нас? — уточнила девушка.

— С собой, мы хотим домашний уют, — ответил Чапай, снова поразив меня своей непринуждённостью.

— Богини любви, на выход! — скомандовала девушка, и к нам стали выходить люди… Девушки, совершенно разные — от роста и цвета волос до цвета кожи, — и даже пара мужчин, полностью одетых под женщин. Разнообразие было поразительным.

— А это кто? — невольно вырвалось у меня.

— Ну, друг мой, у каждого свой вкус и свои стереотипы, — пожал плечами Чапай, будто это было само собой разумеющимся. Его слова наводили на мысль, что в этом «Приват Маркете» предлагалось нечто более широкое, чем я мог себе представить.

— Выбирай, — сказал Чапай, кивая в сторону разношёрстной группы людей. — Какая тебе нравится?

— Подожди, Чапай, — сказал я, отводя его немного в сторону. — Послушай, я не понимаю… Разве это нормально? — спросил я, чувствуя себя неловко.

— А какие проблемы? Ты не хочешь женщину? Давай возьмём тебе парня, — с ухмылкой ответил Чапай, не видя ничего необычного в ситуации.

— Да нет, нет, мне нравятся женщины, — поспешно возразил я. — Но я думал… что лучше повстречать хорошего человека, полюбить друг друга… Чувства, страсть, взаимность, как-никак… — Я пытался объяснить ему свои идеалы, которые казались мне естественными, но здесь, в этом мире, всё было по-другому.

— Эх, друг мой, — вздохнул Чапай. — В этой системе скоростного режима и охоты за байтами редко кто стремится к отношениям. А если это и происходит, то ненадолго. Отношения приедаются, а время их пожирает. Как-то так… еще только вникаю в эту систему — Он пожал плечами, как будто это было неоспоримым фактом.

— Деторождение полностью на системной основе, — продолжил он. — На любовь и слова о вечном счастье времени нет. Главное — заглушить животный инстинкт, либо дома, за просмотром порноканалов (а их сейчас больше всего), либо вот тут. — Он кивнул в сторону «Богинь любви».

Немного шокированный услышанным, я спросил:

— А у женщин тоже такие бюро есть?

— Да, — спокойно ответил Чапай. — Соседняя дверь при входе.

— Послушай, Чапай, для меня всё это в диковину, — сказал я, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного в Бюро. — Я, наверно, пока откажусь.

Чапай немного замешкался, окинул взглядом всё ещё стоящих наготове «богинь любви», затем посмотрел на меня и промолвил:

— Да, понимаю. Тебе слишком много эмоций для одного дня, да и байтов сэкономим. Ну ладно, пошли домой.

Мы вышли из Бюро Интимных Желаний и отправились дальше в сторону дома Чапая, пересекая ночной космогород. Звёздное небо, как огромный купол, нависало над нами, создавая ощущение невероятной глубины и масштаба. Искусственный свет города, приглушённый к этому времени суток, рисовал причудливые узоры на многочисленных высотных зданиях, создавая завораживающую картину. Летающие ночные таксомашины, словно светлячки, проносились мимо нас, оставляя за собой лишь едва заметные шлейфы света.

Тишина космогорода была необычной, не пустой, а скорее наполненной каким-то таинственным гулом, смесью звуков работающей техники, еле слышного ветра, проносящегося сквозь искусственные деревья, и далёкого, едва различимого гудения космических кораблей, пролетающих где-то высоко в небе. Воздух был прохладным и чистым, с лёгким ароматом цветущих растений, специально высаженных в этом городе для создания комфортной атмосферы. Мы шли рядом молча, каждый погруженный в свои мысли. Я думал о всё ещё поражавшем меня контрасте между технологическим совершенством города и примитивностью его морали, о системе, поглощающей личность человека, и о том, как это противоречило моим представлениям о свободе и личном выборе. А Чапай, наверное, размышлял о своих планах на будущее, о том, как ему прожить до следующей зарплаты, и как потратить свободное время. Всё это создавало атмосферу некой напряженной мечтательности, ощущение жизни на грани, где технологии и природа сплавились воедино, создав нечто удивительно красивое, но вместе с тем и жуткое.

Мы дошли до места проживания Чапая. Это была и вправду небольшая комната, где стояла раздвижная кровать, кресло, которое тоже можно было раздвинуть, превращаясь в дополнительное спальное место, барная стойка вместо стола и два барных стула. Рядом с барной стойкой находилась небольшая печь для приготовления пищи, чайник, чашка и пара тарелок — всё, что нужно для минималистичного быта. В отдельном небольшом помещении располагались туалет и душ.

— Ну вот, как-то так я и живу, — сказал Чапай, оглядывая своё скромное жилище.

— Ну, достаточно хорошо, — ответил я искренне, стараясь скрыть удивление. Комната была удивительно уютной, несмотря на свои скромные размеры.

— Ну что, ляжем поспать? Тебе, наверно, завтра надо идти работать? — спросил я, стараясь перевести тему с жилья на что-то более привычное.

— Нет, мой друг, мне никуда не надо идти в данный момент, — ответил Чапай, загадочно улыбаясь. — Моя работа — это ты.

— Не понял… Ты что имеешь в виду? — спросил я, чувствуя нарастающее недоумение.

— Мне заплатили люди из этой системы, чтобы я, так сказать, провёл с тобой время и настроил на местный лад. — Его слова прозвучали неожиданно и несколько шокирующе.

— Да не удивляйся, — сказал Чапай, видя моё недоумение. — Тут все люди под контролем системы VATO, благодаря вшитым чипам. Почему ты думаешь, ты так легко ходишь, где хочешь? Один неправильный шаг — и с тобой могут сделать что угодно. Но человеческий ресурс терять не хочет, ей всегда нужны живые роботы. Свобода только визуальная, мой друг. Ты вглядись хорошо — и поймёшь.

— Но зачем ты мне всё это рассказываешь? — удивился я, всё ещё не веря в услышанное.

— Да для того, чтобы когда тебе начнут промывать мозги про космический рай, ты был готов, — ухмыльнулся Чапай. — Мы все тут, друг мой, до конца. Дороги домой, как говорится, нет. Мне сказали, что ты откуда-то из подземного царства выбрался… — Он не договорил, и я его перебил.

— Не царства, а Союза, — поправил я его.

— Ну, как у нас в Оазисе деды говорили: «Хрен редьки не слаще», — произнёс Чапай, усмехаясь. — Там Союз, тут система… Не знаю, как ты оттуда свалил и что там, но тут мне явно не по душе.

— Мне кажется, там хуже, чем тут, — сказал я, всё ещё обдумывая слова Чапая. — Хотя… и я задумался… Знаешь, там вроде никаких чипов нет, но люди все там равны, что ли…, но контроль тоже присутствует. Там совсем другой мир… — Я пытался найти слова, чтобы описать свой прежний дом, но аргументов не находилось, и я замолчал.

— Вот и там, значит, не сладко, раз ты тут оказался, — заметил Чапай. — Но отсюда вообще нет выхода. Тут вообще всё иллюзорно. Ладно, завтра должен за тобой прийти человек из системы, так что отдыхай. Я рад тебя видеть, Берислав.

— И я тебя, Чапай, — ответил я, чувствуя некоторое облегчение от того, что нашёл хоть кого-то, с кем можно поговорить.

Я хотел хорошо выспаться, но в какой-то момент меня начали слегка трясти. Я подумал, что это Чапай, но, когда открыл глаза, передо мной стоял совершенно незнакомый человек.

— Солнечное утро! — бодро произнёс мужчина. — Разрешите представиться: Били, ваш, так сказать, коуч-гид нашей системы. — Он улыбнулся, и улыбка эта показалась мне немного неестественной.

Я либо ещё спал, либо не проснулся окончательно.

— Вы простите, коуч, а где Чапай? — спросил я, всё ещё немного сонный.

— Он ушёл рано на работу, — ответил Били, не меняя выражения лица.

— У него нет работы, он никуда не спешил вчера, — удивился я.

— Уже есть, — ответил Били, и его улыбка стала ещё шире.

Били был среднего роста, упитанный, чересчур улыбчивый, через каждое слово, с блестящими от счастья глазами. Рыжие волосы были заложены пробором направо, на глазах — хамелеоновые очки. В руках он держал папку для документов. Одет он был неброско: в пиджак и брюки в клетку. В целом, его внешний вид производил впечатление человека, который всегда и во всём доволен. И это было немного пугающе.

— Ладно, я сейчас умоюсь и весь ваш, — зевая, ответил я, чувствуя, что сопротивляться бесполезно.

Выйдя из уборной, меня уже встречала светлая, довольная улыбка Били.

— Ну что же, я предлагаю вам прокатиться на межкосмической капсуле до столицы нашей системы Глизе! Нас ждёт мегаувлекательное приключение! — провозгласил он.

— А у меня есть выбор? — с ухмылкой спросил я, всё ещё не до конца веря в происходящее.

В это мгновение Били посмотрел на меня так, словно в нём включилась перезагрузка. Его улыбка исчезла, и на какое-то мгновение он словно застыл, не отвечая. Затем, словно очнувшись, он снова улыбнулся, но улыбка эта уже казалась мне натянутой и неестественной.

— Ладно, поехали, посмотрим вашу столицу, коуч-гид, — ответил я, решая, что, по крайней мере, это будет интересно. В глубине души я понимал, что никакого выбора у меня нет, но хотя бы любопытство поможет пережить то, что меня ждёт.