Сикось-накось

Последний кленовый камикадзе спикировал ей под ноги. Пора, и будь что будет. Прямых путей здесь нет, но ничего сложного, если полгода тренироваться. Она доберётся. Куда она нахрен денется.

Свет зажигать не хотелось. В этой комнате Леся легко ориентировалась на ощупь. Устроилась поудобнее в продавленном кресле и провалилась в беспокойную плацкартную полудрёму.

С самого начала дурацкая это была затея — явиться за триста вёрст и два кордона стопом. Сюрприз, встречайте пыльное лохматое чумазое… как там у кельтов? Лесси — маленькое чудовище.

«Я приеду, посмотрю ему в глаза и всё пойму».

Ну-ну, посмотришь сейчас. Заодно узнаешь, кто ты и куда тебе идти.

Леся вздрагивает, когда в замочной скважине со скрежетом поворачивается ключ, и, сцепив зубы, встаёт навстречу своей смерти. Наблюдает из темноты, как Данька в прихожей сбрасывает лакированные башмаки, плюхается на банкетку и с наслаждением вытягивает ноги. Слова застревают в горле. Она сейчас уйдёт, гордая и стремительная, как грейхаунд на ночной трассе. Но сначала выйдет из сумрака в тусклое марево жёлтой лампочки.

Через секунду она заливает слезами его парадно-выходную рубаху:

— Сука — вот ты кто, сука распоследняя! Сколько можно надо мной издеваться, ну сколько можно, а?!

Он ждёт, пока иссякнет водопад. Водружает на письменный стол два пузатых стакана.

Пьют без тостов, им сейчас не нужны слова, уже достаточно. Данька ставит пластинку с неведомой органной музыкой, закуривает вишнёвую сигарету.

Леся вымоталась до предела, но она держится. Прилечь бы… Она сворачивается калачиком поверх одеяла и судорожно всхлипывает. Главное — не уснуть, устоять на узком поребрике между сновидением и явью.

В сером утреннем полумраке она всё никак не может наглядеться, запоминает. Данька, не открывая глаз, говорит:

— Я не буду больше.

— Не будешь что?

— Издеваться.

Леся касается губами горькой складки между его бровей.

— Всё хорошо, что ты. Всё у тебя будет хорошо.

Невесомость, ужас падения в никуда — и она просыпается.

Какого чёрта он уехал в эту тьмутаракань, каждый день не набегаешься, только когда звёзды встанут сикось-накось, а не накось выкуси. А ей что делать? Она же сдохнет без него здесь одна. Он был рядом так долго, что дворовые секретики — фольга и сверху цветные стёклышки, спрятанные от посторонних под слоем земли, — превратились в секреты взрослые.

Не было у неё человека роднее в этом мире и двух сопредельных. Только с ним она не боялась лететь по лесным дорогам на велосипедном багажнике. Только ему она могла доверить свои первые стихи, трогательные и неуклюжие, словно первая любовь. Только он умел найти нужные слова, когда ей было невыносимо.

«Ты разве с ним не спишь?» Но она же не сумасшедшая — путать божий дар с яичницей. Любовников она меняла как перчатки. Вернее сказать, колготки — любимые перчатки служили много дольше. Зарубка на сердце — повод написать песню, над коей девы возрыдают, а мужи опечалятся. Но Данечка — нечто большее, неизмеримо большее.

Неладное она заподозрила пару лет назад. «Так и раньше было, просто сейчас ты умеешь видеть… да нет, нам же нельзя объяснять…» Полупрозрачный на солнце. Иногда невидимка — для всех, кроме неё.

— Ты не сможешь быть счастлива, пока я рядом.

— Я не могу быть счастлива, когда тебя рядом нет.

В апреле он исчез не попрощавшись, и жизнь закончилась. Леся не замечала, как одуряюще пахла сирень, еле слышно звенели белые колокольчики ландышей, весело рассыпались по зелени солнечные брызги одуванчиков. Лета она не запомнила. Жаркое, яркое, шумное, оно зацепило по касательной духотой и ливнями, но всё вокруг казалось фанерными декорациями к дешёвому фильму.

Осенью её уже не удивляли сквозные дворы, ведущие к незнакомым улицам, не пугали заросшие подорожником лесные тропинки в ухоженных скверах, песчаные обрывы на замурованных в бетон и гранит набережных. Леся научилась находить дорогу. Ничего запредельного, в общем-то. Но зачем, если Даньке она не нужна? Иначе почему он оставил её здесь одну? Знал же, что она этого не вынесет…

В ноябре Леся отработала навык полупрозрачности — лучше, чем быть невидимкой, но много труднее. Теперь она понимала, каково ему было в её мире. А если присниться в соседний с ним город, спросила себя Леся. Пока будешь добираться, акклиматизируешься, нарастишь на скелет побольше тумана. Купишь на автостанции путеводитель: жёлтую кирпичную дорогу переходить только по подвесному мосту, к большим деревьям не прислоняться, колец не подбирать, труп альпиниста в оранжевых ботинках обходить справа...

Когда путь даётся Лесе слишком тяжело, ей кажется, что вот сейчас она увидит Даньку — и это будет всё, на что её хватит, тут-то и смерть её придёт. Ну и пусть. Она выходит из тёмной комнаты в зыбкое свечение «лампочки Ильича» в прихожей — и Данька успевает обнять её и удержать. А Леся выдаёт своё коронное:

— Сука ты распоследняя, сколько можно издеваться?!

— Не буду. Жди, моя очередь топать к тебе через семь кордонов. Два? — усмехается он. — Это кому как, дорогая.

И гладит её по спутанным волосам.

Посмотришь ему в глаза и всё поймёшь? Но это умные понимают без слов, а дура Лесси настырно спрашивает:

— Зачем я тебе?

— Затем же, зачем я тебе.

«Чтобы не было больно, да? Если у тебя есть добрый доктор с ласковым взглядом, не говори ему обо мне. Не признавайся, что видишь меня, слышишь меня, можешь ко мне прикоснуться. Так я молчу о тебе, но не умею молчать с тобой…» — громко думает Леся и тихонько шмыгает носом.

Ни в коем случае не произносить вслух: «Кто мы друг другу?» Зыбкая реальность рассыплется полуночным фейерверком, растает мороженым в знойный полдень. Оба они знают: есть вопрос каверзнее, чем этот. Кто мы?