СИЛА НАША - ДА БУДЕТ ПРАВДОЙ НАШЕЙ

ПРОЛОГ

Всё здесь было чужим. Предзакатное солнце продолжало полыхать пожаром, и плавящаяся от зноя земля изнемогала, так же, как и плетущиеся по ней люди и кони. Горячий южный ветер швырял в лица тучи легкой, как пепел, мелкой пыли, даже сквозь повязки она забивала ноздри.

Пыльное небо, пыльный туман, сквозь его пелену тускло и сумеречно светился медно-желтый лик солнца.

Наконец усталое светило стало скрываться за грядой барханов, растягивая тени животных и людей, в бессилии валившихся прямо на песок. Догорала заря, солнце плющилось об горизонт, будто алой кровью напоследок заливая пустыню. На уже спящий мертвецким сном, без стражи, лагерь быстро опускались сумерки, и наваливалась душная, горячая мгла и тишина. И бесконечная усталость. Теперь спасения от беспощадной жары не было и ночами.

А поутру солнце вновь всходило в багрово-зловещей полутьме и опять они, как проклятые, обреченно плелись по прокаленной земле, то растрескавшейся, то засыпанной песком. Пыль забивалась в ноздри, колом стояла в горле. От зноя густела в жилах кровь.

Налитая жаром пустыня зыбкой, подрагивающей дымкой растекалась по окоему, мутным глазам в который раз там померещились воды реки. С надеждой тронулись вперед – может и вправду живительная влага? Но нет, то соляная корка безжизненного солончака блестит, издали напоминая водную гладь.

Из сотни глоток вырвался стон разочарования, горького, как эти сверкающие кристаллы и принесенная ветром солончаковая взвесь на потрескавшихся губах. Измученные зноем и смертельной усталостью лица, покрытые пылью смешанной с потом, напоминали серые маски с резко обозначенными забитыми грязью морщинами.

Бойцы вываливались из повозок, приседали, разминая затекшие ноги, уныло отряхивали одежду, густо запорошенную пылью, кто-то пытался справить мелкую нужду. Когда Радж делал это в последний раз, моча была тёмного цвета и резко воняла. Волосы под колпаком слиплись от пота, голова чесалась, парень уже не помнил, когда мыл её последний раз; брезгливо вдыхая пряный запах своего распаренного тела, он кривил обветренные, в белесой накипи губы. Мучительная жажда иссушила и ставший шершавым, будто прилипший к гортани язык.

Одна из навьюченных лошадей вдруг зашаталась, ноги её задрожали, подгибаясь; сипло прохрипев, рухнула, взбив напоследок копытом песок. «Ну, всё, отмаялась, бедолага».

В доведенной до отчаяния, сгрудившейся вдруг пехоте началось брожение, из рядов протиснулись трое людей, дочерна загорелых, усохшие от жары до костей. Вот уже более двух смен лун они в походе и конечно, пешим он дался много тяжелее, чем едущим на колесницах.

Покрасневшие глаза одного из них – высокого, но узкоплечего, с длинным костлявым лицом горели безумием; второй был огромен, лишь немного уступая в росте Мушике, пошатываясь и переминаясь с ноги на ногу, он тупо бычился исподлобья, горбясь медвежьим загривком. Что-то прохрипев, опустил тяжелую голову на грудь, встопорщив грязную свалявшуюся бороду, наверняка полную вшей. Из-под распахнутой, замызганной кожаной куртки гиганта виднелись глыбы могучей мохнатой груди. Черенок копья с треском лопнул в толстых, поросших грубым волосом пальцах.

Третий был невысок и тщедушен, особенно по сравнению с рядом стоящим верзилой.

Нервно рванул на себе рубаху, обнажая обожженные солнцем костлявые плечи и грудь, тонко, с надрывом закричал.

- Доколе терпеть эту муку!

Гигант тоже что-то проорал, раскрыв щербатую пасть, но его слова заглушил животный рёв толпы. В руке длинного сверкнуло лезвие.