Сила одного человека

«Такова чудесная сила одного человека, одного дарования, умело направленного на какое-либо дело… римляне могли бы быстро овладеть городом, если бы кто-либо изъял из среды сиракузян одного старца»

- Полибий, древнегреческий историк.

***

Я смотрел на море. Бесконечная гладь от горизонта до горизонта, похожая на осколки битого стекла. Казалось, обуй ты ноги покрепче – и сможешь шагать по его поверхности, не страшась разрезать себе ступни. Но стоит в него упасть – и ты погиб, потерян. Есть ли разница в том, как умирать, если после смерти всех ждёт одна участь? Важно лишь то, как ты жил. Это зачтётся тебе и там, откуда ты ушёл, и там, куда ты придёшь. А умер ли ты, рассёкшись о тысячи осколков стекла, или брошенным в море погибать от голода и жажды – это совершенно неважно.

Наши корабли подходили к стенам Сиракуз – великого города великого народа. Города, который предпочёл нам нашего врага, и тем приговорил себя к гибели. Я смотрел на море, стараясь не замечать полоску земли на горизонте, растущую с каждой минутой – землю, где стоял город, который мне приказано уничтожить. Мне и тысячам мне подобных на этих кораблях – столь же обречённых, сколько и жители за стенами, что мы разрушим.

Мой центурион, Квинт Валерий, говорил, что децимация – казнь каждого десятого по жребию – подобна битве. «Не смерти привередничать», - говорил он с горькой ухмылкой, и был прав. До того, как закончится битва, каждый из нас мёртв, и лишь когда последний волос упадёт с головы последнего вражеского воина, ты снова можешь считать себя живым. Вступая в битву, ты отдаёшь свою жизнь легиону, полностью и без остатка; ты защищаешь других и веришь, что они защитят тебя. Один человек не способен переломить ход сражения – но, если каждый будет частью целого, это целое сокрушит любые стены.

И я смотрел на море, потому что только я увижу белые стены Сиракуз – моя жизнь перестанет мне принадлежать.

***

- Гра! Гра! Гра!

Толпа кричала стройным, ужасающим хором, обступив побережье широким кольцом. С каждым криком, подобным боевому кличу, едва ступивший за порог старости грек уверенным, размашистым движением тянул за канат, уходивший своей длиной в сложную систему блоков и тяг. И с каждым его движением огромный корабль, гордость Сиракуз, плыл по песку в сторону моря – и с такой лёгкостью, будто под ним была водная гладь.

Лоб грека блестел от пота, но, казалось, тянуть в одиночку целый корабль ему не составляло особого труда. Он тянул за канат снова и снова, скидывая вытянутую длину в огромный ворох за своей спиной. Его ясные, полные жизни глаза смотрели на корабль, неумолимо движущийся к воде, но он знал, что толпа смотрит на него с необычайным восхищением. Конечно же, это было то, что ему нужно; сотня рабочих справилась бы с задачей куда легче, но, если царь Гиерон попросил самого Архимеда спустить на воду корабль в одиночку, Архимед сделает это в одиночку.

Когда корабль, наконец, стал на воду и немного отошёл от берега, толпа неистово взревела. Архимед лёгким движением отбросил канат, вытер пот со лба – и потряс кулаком над своей головой.

- Ты, верно, и Землю с места сдвинешь? – прокричал кто-то, и Архимед ответил:

- Сдвину и Землю. Лишь дайте, куда крепко ступить.

***

Я знал, что он там – Архимед, спустивший на воду корабль без чьей-либо помощи. Я не знал, что именно он задумал, но город даже издали выглядел странно, жутко – неправильно. Я видел много городов у моря в своей жизни; но высокие белые стены Сиракуз ощетинились странными конструкциями, возвышающимися над камнем. Казалось, что город порос титаническим терновником. Человек, что так исказил прекрасный облик своей родины, явно имел на это веские причины. Но что это были за причины – нам оставалось только гадать.

Наши корабли подходили к стенам города, но мы не видели на них ни одного человека. Ни единого движения, ни души. Нас не осыпали градом стрел, не встречали воинственным криком – казалось, что мы идём осаждать мёртвый город. И мы молчали, то ли уважая молчание соперника, то ли в ужасе от неизвестности, что вот-вот нас встретит.

Впереди нашего флота шли восемь кораблей с самбуками – длинными, широкими лестницами, которые опустятся на стены города, стоит кораблям подойти к ним на достаточное расстояние. А за ними – бесчисленное множество галер, несущих на себе готовых к бою легионеров. План был сравнительно прост – взять стену, впустить всех остальных. С каждой минутой, как мы приближались к городу, мы всё больше надеялись на быстрый и успешный бой. Город не приходил в движение, и нам даже начинало казаться, что Сиракузы решили сдаться малой кровью.

Я стоял на палубе одной из галер пятого ряда, когда вдруг все восемь самбук одновременно разлетелись в щепки. Легионеры зашептались – они совсем не понимали, что произошло. Я всматривался в сложные деревянные конструкции на стене города, силясь понять, что именно уничтожило наши осадные лестницы, пока галеры всё более плотным строем обступали стены безмолвного города. И в этот момент рукотворный терновник пришёл в движение.

Длинные рычаги, возвышающиеся над стенами, начали двигаться все сразу, но вразнобой, будто ноги огромного чудовища. А корабли, стоящие под стенами, вдруг взмыли в воздух, поднимаемые за носы крюками, опустившимися с концов рычагов. Галеры раскачивались из стороны в сторону, будто лёгкие дощечки; они бились друг о друга, о стены, раскалываясь в щепки, пока люди падали вниз, в сверкающее битым стеклом море.

Я знал, что Архимед где-то там, за этими стенами; что он руководит этим ужасающим представлением, больше похожим на битву с богами, чем с людьми. Архимед не стоял на стене, не смотрел на нас – и я знал, что он знал о нашем ужасе перед его силой, и что наши корабли в панике разворачиваются, удаляясь от города. Ему было достаточно одного этого знания. Я смотрел на уходящие вдаль стены города, не чувствуя ни страха, ни волнения – так же, как мальчишкой я наблюдал за спуском на воду «Сиракузии». Я отдал свою жизнь этой войне, я стал частью своего легиона, как только город показался из-за горизонта, и потому не боялся смерти; но, если война вернёт меня живым, мне не будет стыдно, так как не должно многим бояться одного.

Корабли уходили от стен Сиракуз – а жуткие, безликие механизмы бросали им вслед огромные камни. Каждый из них настигал свою цель – и одного было достаточно, чтобы расколоть надвое римскую галеру.

***

Народ не знал заранее, гневаться ему или воспевать похвалы, поэтому люди просто кричали в ожидании решения суда. На помосте находились трое: царь Сиракуз Гиерон Второй, его золотых дел мастер, и Архимед, чьё имя разлетелось далеко за стены его родного города. Перед Архимедом стояли три чаши, наполовину наполненные водой. Рядом были уравновешенные весы – на левой чаше был слиток серебра, а на правой – слиток золота.

Архимед поднял над головой слиток серебра, показав его толпе; затем осторожно опустил в первую чашу – вода перелилась через край. Затем протянул руку царю, и тот под шёпот толпы снял с головы золоту корону и вручил Архимеду. Тот положил корону на весы напротив слитка золота – весы снова уравновесились.

Архимед поднял над головой слиток золота, положил его во вторую чашу; уровень воды поднялся, но из чаши не вытекло ни капли. Затем он занёс над третьей чашей корону – всем уже было понятно, что, если корона была из чистого золота, вода не прольётся. Но если это будет не так – золотых дел мастера ждёт смерть. Архимед осторожно опустил корону в воду. Чаша переполнилась.

Толпа взревела. На помост взбежала стража и уволокла золотых дел мастера, бледного, как серебро. Царь же достал из чаш слитки, протянул Архимеду и провозгласил:

- Тебе сих вручаю как награду за разоблачение!

Архимед же, неглубоко поклонившись царю, ответил:

- Моя награда уже со мной. Нет мне чести принимать больше!

И толпа кричала, восхваляя великого Архимеда – человека, который отверг золото из рук царя. Архимед же, сдержанно улыбаясь, вернул своему царю корону и испил из чаши, где она лежала.

***

Наши корабли остановились лишь тогда, когда камни, летящие со стен Сиракуз, уже не достигали их. Я всё смотрел вдаль – город был ещё виден. Даже отсюда ужасающие механизмы были хорошо различимы; они снова застыли шипами терновника, но теперь там было заметно движение. Что-то на стенах завораживающе поблёскивало, сверкая, подобно стеклу моря.

Я знал, что моя битва не окончена. Вряд ли Архимед не утаил от нас части своих военных творений, показав всю свою силу в первый день. Пока белые, покрытые терновником нечеловеческого гения, стены Сиракуз доступны моему взору, с них в любой момент может прийти смерть. Для человека, что командует этими машинами, наши корабли абсолютно неразличимы – и поэтому я смотрел на эти белые стены, зная, что война ещё не вернула мне мою жизнь. Она лишь дала мне передохнуть, пощадив один раз.

Я не заметил момента, когда легионеры снова тревожно закричали. Лишь когда галера начала разворачиваться, я очнулся и увидел: некоторые наши корабли были охвачены огнём. Каждую минуту новый корабль вспыхивал жарким пламенем, пока безликие стены Сиракуз хладнокровно поблёскивали множеством зеркал. И огонь Солнца, отражённый тысячу раз, один за другим поджигал наши корабли, отгоняя наш флот всё дальше в море.

Я прекрасно помнил, как выглядит Архимед, хотя не видел его уже пятнадцать лет. Я смотрел, как сверкающие стены Сиракуз уходят всё дальше к горизонту и ощущал на себе его взгляд – полный жизни и уверенности, жаждущий, чтобы на него смотрели с содроганием сердца. Это был человек, способный в одиночку сдвинуть корабль; человек, отвергший награду из рук царя ради ещё большего восхищения народа, который и без того был у его ног. Это был один человек – но для него самого не было никого кроме. Однажды он взглянул мне в глаза - и я могу поклясться собственной головой, что он не запомнил меня так же, как и всех остальных, кого он встречал на своём пути. Для него не было смерти легионов на кораблях, которые сгорали под его взглядом, потому что всегда будут другие легионы, которые останутся в живых и будут смотреть на него.

***

Но мы взяли город. На заре, когда первые лучи Солнца едва коснулись белоснежных стен, мы вошли в его открытые ворота. Они говорят, «In vino veritas» - ничто лучше вина не являет миру человека во всей его искренности. Конечно же, после двух лет осады найдётся человек, больше всего желающий её конца, будь то победа или взятие города; и, конечно же, этот человек откроет нам ворота в праздник, где вино испивает даже младенец.

Стала ли наша победа праздником для предателя? Сомневаюсь. Полагаю, его убили либо сразу же, либо немногим позже, когда сжигали город. Но для нас этот день, определённо, был долгожданным праздником, и мы были намерены испить эту чашу до дна.

Было приказано взять Архимеда живым – несмотря на все потери, что мы понесли от его гения, наш легат считал, что он может сослужить Риму хорошую службу. Конечно же, никто не надеялся на это – мало кто даже представлял себе, как выглядит этот великий инженер; но я знал. И я искал Архимеда.

Я нашёл его в маленьком домике на краю города – дряхлого старика с седой, неаккуратной бородой. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и рисовал на пыли пальцем загадочные символы. Казалось, он не заметил меня, пока я не произнёс его имя. Архимед поднял глаза.

- Что тебе нужно? – спросил он скрипучим голосом, увидев облачение римского легионера.

- Иди со мной, и останешься жить, - сказал я. – Нашему легату нужен Архимед, и он готов приветствовать тебя.

Старик махнул на меня рукой – со смесью презрения и пренебрежения.

- Вся жизнь моя теперь на наших стенах и в нашей библиотеке. Разрушая город, не троньте мои машины; сжигая книги, не троньте мои чертежи – и будет вам Архимед. А в старце перед тобой больше нет проку. Оставь меня.

У меня не было ни времени, ни желания убеждать его идти со мной. Я схватил его за руку, поднял на ноги и выволок из дома на улицу, где под крики и грохот сбрасывали на землю с горящих крыш обитателей города. Я не знаю, умер ли Архимед в ужасе от увиденного, или был просто слишком слаб, чтобы так быстро встать – но шаг за порог стал для него последним в его жизни.

***

Важно лишь то, как ты жил. Это зачтётся тебе и там, откуда ты ушёл, и там, куда ты придёшь. Но судьба очень избирательна в том, что именно в твоей жизни было важно.

Стражник, что открыл нам ворота Сиракуз, мог жить достойно до самого конца – но его запомнят только как предателя. Таким его будут помнить и выжившие греки, и легионеры Рима. Даже его имя исчезнет вместе с историей его жизни.

Архимед же жил яркой жизнью, и имя его гремело по всему миру. Он творил чудеса, которые другие даже вообразить себе не могли. Его машины почти уничтожили наш флот, затянув осаду на два долгих года. Но его последние мгновения не делали ему чести – он умер, лишь поднявшись на ноги, поблекшая тень своего былого величия. Я видел его в тот день, и сиракузцы тоже знали, что имя Архимеда уже давно пережило своего носителя – но он запомнится как гений и чудотворец, ибо жил он, как гений и чудотворец.

Меня же мир не запомнит, потому что я не жил. Всё, что я делал, я делал как воин – а воин отдаёт свою жизнь битве, пока последний волос не упадёт с головы последнего врага. Мир услышит, что один римский легионер убил великого Архимеда, но запомнит, что Архимеда убили ­римляне. Одному римскому легионеру отсекут голову, но что есть один легионер для целого легиона?

И я приму свою смерть без страха и сожаления. Приму её, потому что попрощался с жизнью в тот самый момент, когда увидел белоснежные стены, поросшие смертоносным терновником. Да, я человек, что убил Архимеда. Но для меня Архимед умер в тот самый момент, когда я шагнул за порог его дома – а я для Архимеда вовсе никогда и не жил.

Так есть ли разница в том, как умирать?