Сила похищенных рун. Забвение.

Твоя жизнь может поменяться за две секунды. Что такое две секунды? Это ровно один вдох. Это мгновение, за которое водитель отворачивается к пассажиру. Это время, за которое врач произносит фразу "анализ готов, к сожалению...", случайная встреча в лифте, лотерейный билет, купленный на сдачу или мысль, которая перевернет вашу жизнь.

В моем случае две секунды — это целая пропасть усилий.

— Андерсон, минута и сорок пять секунд.

Голос тренера режет воздух как свисток. Я останавливаюсь перед ним на финишной черте, сгинаюсь пополам, упирая руки в колене. Сердце кажется вот-вот выпрыгнет из груди, но я стараюсь отдышаться, наполняя свои легкие маленькими глотками воздуха, потому что большие - это больно.

— Лучше, чем вчера – выдавливаю я слова.

— Но хуже, чем нужно. Еще две секунды, и ты лишишься стипендии, как и шанса на будущее.

— Я стараюсь.

— Надо лучше стараться. И вообще, почему ты остановилась? Хочешь нервный шок получить? Вперед - восстанавливать дыхание.

Он даже не посмотрел на меня, уделяя все внимание секундомеру - черному пластиковому кружку на тонком ремешке. Этот маленький предмет решает стою ли я чего-то или нет.

Если вообще стою.

Я выпрямляюсь, игнорируя боль в колене и медленными шагами направляюсь к остальным бегунья.

Сложно, когда отец и тренер - это одно лицо, и ты никогда не знаешь, кто именно с тобой в данный момент разговаривает. Вроде бы отец должен быть на твоей стороне, но порой мне кажется, что от тренера в нем куда больше.

Я часто думаю были бы у нас другие отношения не будь он моим тренером? Наверное, нет. Он сам вырос в этом спорте, но из-за травмы не смог продолжить. Говорят, он был очень быстрым. Обещал больше, чем показал. Но спорт не терпит слабости и порой наш организм сам решает, когда стоит прекратить карьеру, и он закончил ее, почти не успев начать.

А потом появилась я, маленькое чудо, как он меня называл. И однажды решил, что я стану той, кто продолжит его спортивную карьеру. Не спросил, не предложил, не поинтересовался, хочу ли я сама. Просто взял и решил.

Хорошо, что я люблю бег. По-настоящему люблю. Но, к сожалению, он не был моим смыслом жизни, как для отца. Это просто отдушина, в которой я выплескивала весь свой негатив. Это звон в ушах перед стартом, когда мир сужается до одной дорожки, запах резинового покрытия, ветер в лицо, когда твое сознание словно самоочищается и ты будто перерождаешься.

Для человека, который не обладает никакими особыми талантами, в беге мне не было равных. Но я ненавидела, когда на меня оказывают давление, из-за этого не было той страсти, которую хотел видеть отец. Просто, когда ты бежишь за результат происходит нечто странное: ты словно начинаешь ненавидеть свои же движения. И в последнее время каждый шаг был через «не хочу». Не через боль. Не через усталость. Через простое "надо".

Тебе надо пробежать лучше.

Тебе надо получить стипендию.

Тебе надо тренироваться больше.

Тебе надо выиграть соревнования.

Боль можно перетерпеть, усталость переждать, а вот слово "надо" въедается глубоко в кости и становится фоном, от которого не спрятаться.

Не помню, когда я последний раз бежала в удовольствие. Наверное, в детстве, когда мы с отцом просто считали это развлечением, как возможность провести время вместе и дать маме личного пространства.

Я подхожу к скамейке, где белокурая Стейси, у которой волосы собраны в хвост, сидит и перетягивает шнурки. Еще один минус в одиночном забеге. Здесь не может быть настоящих друзей, а те, кого вы считаете друзьями стоит проверить. Уверена, что у них за спиной есть свои мысли насчет вас и как бы они не строили козни, чтобы вы проиграли на следующих забегах. В этом парадоксе, пожалуй, и заключается главная жестокость и красота бега: ты всегда один, даже когда вокруг стоят двадцать человек.

— Ты как? - спрашивает она, поднимаясь.

— Нормально. – отвечаю я.

Вранье. Мое колено сейчас просто взорвётся.

— Мне кажется он чересчур строг с тобой. - кивком показывает она в сторону тренера.

Я оборачиваюсь в сторону отца и наблюдаю, как высокий с широкими плечами мужчина, всегда одетый в черные штаны, ветровку "Nike" с закатанными рукавами, кроссовки и даже кепку того же цвета, скрывающая его темные с редко седеющими прядями волосы, отчитывает очередного бедолагу. Тот смотрит в землю и кивает.

Знакомая картина. Только люди меняются.

— Он прав - отвечаю я, отводя взгляд - мне нужно поднапрячься.

Я достаю из сумки бутылку, откручиваю крышку и делаю глоток.

— Но он же твой отец - напоминает она, будто я могу это забыть.

— Поэтому он прав вдвойне. - морщусь от глотка теплой воды, солнце сегодня для октября довольно сильно печет.

Я присаживаюсь на скамейку, ставлю бутылку с водой рядом и начинаю поправлять наколенник. Опять эта дуратская липучка перекрутилась.

— Снова беспокоит? – допытывается до меня Стейси. - Тебе нужно рассказать ему.

— Все нормально. – отнекиваюсь я, затягивая липучку туже. На самом деле колено не так часто беспокоит, только изредка. С кем не бывает в этом виде спорта. Главное – не перенапрягаться.

— Кейт, просто скажи ему. – не унимается она, пытаясь поймать мой взгляд.

Я встаю и начинаю делать выпады, растягивая мышцы, стараясь игнорировать ее и не смотреть в глаза. Отец знает. Просто ничего не говорит. Но это мысли остаются в моей голове.

— Ты знаешь, что лучший помощник против боли - это движение и позитивный настрой.

Она смотрит на меня, будто я с другой планеты.

— Это научный факт - констатирую я, хотя сама в это уже не верю.

— Это не наука - вздыхает она - это мучение. Ты просто привыкла терпеть.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю, так как вижу, что к нам подходит Оливия, виляя своим белокурым хвостом. Если бы я их не знала, можно было бы предположить, что они сестры. Учитывая тот факт, что мы сегодня в школьной спортивной форме для соревнований: синие шорты и белой футболке, то на удивление они выглядят как двойняшки.

— Я слышала на соревнования придет комиссия из Беркли. - прерывает она наш диалог.

Беркли. Надо взять на заметку.

Мой отец учился там, поэтому эти соревнования очень важны для него. Соответственно и для меня. Он хочет, чтобы я сделала то, что не смог он: чтобы я добежала туда, куда он не добежал. Значит, впереди еще больше тренировок. Но в последнее время я часто стала ловить себя на мысли: был ли бег то, о чем я мечтала?

Не знаю.

Я просто бежала, потому что у меня получалось. Потому что отец хвалил. Потому что побеждать приятно. Я просто бежала. И всё. Да и к тому же у меня нет запасного плана.

Если не бег — то что?

Я не успеваю додумать эту мысль до конца, потому что краем глаза замечаю, как отец медленно подходит к нам. В одной руке планшет, в другой — секундомер и останавливается около меня.

— Андерсон, Миллор – переводит он взгляд с меня на Стейси - на старт, остальные свободны.

— Но почему? - вырывается у нее.

—Вы опоздали на тренировку. – он смотрит на нее - Дополнительный круг.

Мы переглядываемся, и я замечаю, как Стейси сжимает губы и начинает закипать. Мы всего то опоздали на пару минут. Или на пять минут. Разницы нет, даже если это не наша вина, а замка, который не хотел закрываться в раздевалке. Но спорить бесполезно, спорт — это дисциплина. Поэтому я киваю, хватаю ее за руку и веду к дорожке, чтобы она не успела сказать ничего лишнего, о чем потом будет долго жалеть.

— Он серьёзно? — шипит она сквозь зубы, когда мы отходим достаточно далеко. — Дополнительный круг? За пять минут?

— За пять, за две — неважно, — отвечаю я тихо, чтобы он не услышал. — Ты же знаешь.

— Но меня Митчелл ждет – бросает она с досадой, поправляя хвост. - Мы собирались встретиться после тренировки и пойти в кино. Кстати хочешь с нами?

— Нет, но спасибо за предложение.

— Зря, у него есть симпатичный друг, могли бы вместе потусоваться.

— Я подумаю, может в следующий раз.

Но в следующий раз я снова откажу, как обычно.

Стейси понимает, поэтому и не продолжает уговаривать. Мы подходим к стартовой линии, тренер поднимает руку с секундомером и подает нам сигнал начинать.

Я срываюсь с места и бегу, как можно быстрее. И вот оно то самое чувство, ради которого я все это терплю. Чувство, что ты летишь, что ты свободен, секунды, когда боль притупляется и ты забываешься, отделяя себя от всех проблем.

Я прибегаю раньше Стейси и медленно иду к тренеру, восстанавливая дыхание по пути. Отец смотрит на секундомер, потом на меня.

— Минута сорок одна секунда, уже лучше.

Уже лучше. Но лучше не значит "достаточно".

Он переводит взгляд на Стейси, которая только добегает до финиша, тяжело дыша и почти падая.

— Миллор, сорок шесть секунд, — объявляет он. — Надо поднажать.

— Я сейчас сдохну, — задыхаясь отвечает она, сгибаясь пополам. Её лицо красное, волосы выбились из хвоста, прилипли ко лбу.

— В порядке? - спрашиваю я, подходя к ней.

— Донеси ... меня ... до машины - прерываются ее слова, хватая воздух ртом - я не дойду.

Я не могу сдержать улыбку. Она драматизирует, но в её голосе столько правды, что мне становится почти смешно.

— Дойдёшь, — говорю я, протягивая ей руку. — вставай, только медленно. Холодный душ тебе в помощь.

Она хватается за мою ладонь — пальцы скользкие от пота, горячие — и я тяну её вверх. Стейси поднимается, шатается, но удерживается.

— Ненавижу твоего отца, — шепчет она, косясь в сторону тренера. Тот уже уткнулся в планшет и даже не смотрит в нашу сторону. Как всегда.

— Присоединяйся к клубу, — в шутку говорю я. — Первое заседание по средам. Ты приносишь печенье.

Она фыркает, но улыбается. Напряжение чуть спадает.

— Если только шоколадное — говорит она, опираясь на моё плечо.

— Договорились, — говорю я.

Солнце печёт, тени стали длиннее — тренировка подошла к концу. Странное чувство: тело разбито, но внутри какое-то облегчение. Как будто я снова доказала себе, что могу.

Подходим к скамейке, где лежат наши вещи. Берём одновременно свои бутылки и делаем маленькие глотки. Я опустошаю свою почти до половины и начинаю собирать вещи в фиолетовый клетчатый рюкзак: бутылка, скакалка, коврик, полотенце и наушники. Застёгиваю рюкзак, проверяю, ничего ли не забыла. Наколенник сняла и сунула в боковой карман — дома надо будет постирать, а то липучки уже плохо держат.

— Всё? — спрашивает Стейси, уже с бутылкой в руке.

— Всё, — отвечаю я, закидывая рюкзак на плечо.

Прохладный воздух при входе в раздевалку обдаёт разгорячённые лица, и я на секунду зажмуриваюсь от удовольствия — после духоты стадиона это как глоток ледяной воды. Принимаем душ: вода смывает пот, усталость, но не мысли. Просто еще один день подходит к концу.
Я выключаю воду, на секунду замираю, слушая, как капли падают на кафель. Потом вытираюсь, натягиваю спортивные серые штаны — мягкие, разношенные, которые сидят идеально — и белую футболку, слегка влажную после стирки, но чистую.
Наконец-то распускаю волосы. Тёмные, с мелкими светлыми прожилками — выгорели на солнце за это лето. Они падают на плечи, закрывают шею, и я чувствую, как напряжение постепенно уходит вместе с тугой резинкой, которая сжимала голову всю тренировку. Провожу пальцами по длине — волосы спутанные, но это не важно. Главное — они свободны. Как и я. Почти.
Смотрю на себя в зеркало. Красное лицо, влажные виски, синяки под зелеными глазами. Единственное, что досталось мне от отца. Красавица, ничего не скажешь. Но внутри — странное облегчение.

***

Мы выходим из школы, и я щурюсь от солнца. Парковка перед школой уже опустела. Асфальт ещё хранит тепло ушедшего дня — от него тянет нагретой смолой и резиной, — машины стоят редкими островками. В воздухе пахнет травой и чем-то сладким, может быть, цветущими липами где-то за забором. Солнце клонится к закату, и свет стал мягче, золотистее, тени длиннее. Ветер почти стих, только иногда пробегает лёгкая волна, шевеля край моей футболки.
Я замечаю, как из пикапа выходит парень Стейси и машет нам. Митчелл. Всегда вовремя. Всегда с улыбкой.

— Андерсон! — приветствует он меня кивком.

— Аллен, — отвечаю ему.

— Может, тебя подвезти? — поворачивается ко мне Стейси.

— Нет, спасибо, я на машине сегодня, — отвечаю я, поправляя лямку рюкзака на плече.

— Ну тогда до понедельника! — говорит она, уже делая шаг к парню. — Увидимся на тренировке!

Она подбегает к Митчеллу, он обнимает её и целует в щёку. Она смеётся, что-то говорит ему, а он поправляет выбившуюся прядь у неё за ухом. Обычные, нормальные отношения. Без секундомеров, без планшетов, без Беркли. Я не завидую. У меня не было времени на отношения. Но иногда, глядя на них, я думаю: а что, если бы?..

Нет. Не надо. Не сейчас.

Остался месяц до начала соревнований. Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. На кону: стёртые суставы, больные колени, ноющие икры и банка обезболивающей мази, которая с каждой тренировкой становится всё легче. Я вкладываю в это тело больше, чем оно может выдержать. Но другого нет. Моё колено заныло, давая о себе знать. Спорт — это не наслаждение. Это про выживание.

Я двигаюсь к машине. Кеды шаркают по асфальту, рюкзак оттягивает плечо. В голове пустота и одновременно слишком много мыслей.

Начинаю искать ключи от машины в рюкзаке, ругаясь на себя за вечный бардак. Когда-нибудь я наведу в нем порядок, но сейчас просто нужно найти чертовы ключи. Пальцы шарят по дну рюкзака — нащупывают что-то круглое, потом квадратное, потом мягкое. Где они? Куда я их засунула?

Наконец я нащупываю связку и достаю её в тот момент, когда начинает звонить телефон. Ключи выскальзывают из пальцев и с глухим стуком падают на асфальт. Идеально. Просто идеально.

Я достаю телефон из заднего кармана джинсов и нагибаюсь за ключами. Краем глаза замечаю женщину, лежавшую на газоне и склонившуюся над ней маленькую девочку.

Странно. Обычно в это время здесь никого нет. Все разъезжаются после тренировок.

Телефон в руке снова вибрирует, и я отвечаю, не отрывая взгляда от лужайки.

— Алло?

— Кейт, уже пол восьмого, где вы ходите? - злиться в трубку мама.

Женщина тем временем все также не двигается. Девочка что-то говорит ей, дёргает ее, но та не отвечает. Может, ей плохо?

— Кейт? - выдергивает из мыслей мамин голос.

— Тренировка поздно закончилась, только собираюсь ехать домой. - вздыхаю я.

Поднимаю ключи и снова перевожу взгляд на женщину. Почему она не встает? Я замираю на секунду, не зная, что делать. Сказать маме? Подойти? Позвать кого-то? Или просто уехать, потому что это не моё дело?

— Передай своему отцу, что ужин в холодильнике, а я буду в своей студии.

— Конечно - говорю я, но она уже положила трубку.

Сообщить маме отменяется. Студия. Мама занимается там по вечерам керамикой. Ее личное убежище. Способ сбежать от всех.

Я вздыхаю и опускаю взгляд на экран телефона, думая - позвонить отцу или написать, но принимаю решение не делать ничего из этого. Убираю телефон в карман. Он уже взрослый, сам разберется.

Я снова смотрю на лужайку. Женщина по-прежнему лежит, а девочка продолжает ее бесперебойно теребить. Я не слышу, что она говорит, но её плечи вздрагивают. Она плачет? Может, стоит подойти?

Я делаю шаг в сторону лужайки, потом останавливаюсь.

А что я скажу? «Вам помочь?» А если она просто спит? Или пьяна? Или у неё инсульт? А что, если это тот случай, где она притворяется, а меня, как глупую школьницу, похитят? Мама запретила разговаривать с чужими. Столько похищений в последнее время. Но наш город Мейнфилд, конечно, безопасный и в нём не было зафиксировано подобных случаев. Но всегда нужно быть бдительной. Опять же нельзя видеть угрозу в каждом человеке, который упал на газон.

Я помню, как в прошлом году бабушка одноклассницы потеряла сознание в парке. Никто не подошёл. Люди просто проходили мимо, думали — пьяная или спит. А у неё был инсульт. Если бы скорая приехала на полчаса позже, её бы не спасли.А если здесь, то же самое? Я делаю ещё шаг.

Не могу же я просто уйти.

— Эй, — зову я негромко. — Вам помочь?

Женщина не шевелится. Девочка поднимает голову — светлые волосы растрепались, несколько прядей выпало из длинной косички, которая почти доходит ей до спины, чёрное платье, надетое на ней, совсем не соответствовало солнечной погоде, — и смотрит на меня своими большими голубыми глазами, которые едва не плачут. Ей лет пять, наверное. Может, шесть. Совсем маленькая.

— Нужна помощь? - повторяю я.

Она убирает свои руки с ее живота, и я вижу красное пятно.

Вот черт. Кровь.

Пятно расползается по светлой ткани, становится больше прямо на глазах. Я подбегаю и приседаю на колени рядом с женщиной, бросая рюкзак на траву. Колено пронзает боль, но я игнорирую ее.

— Надо позвонить в 911, — говорю я, доставая телефон.

— Нет! — кричит громко девочка.

Мои руки замирают на полпути к экрану.

— Что? — переспрашиваю я, не понимая.

— Не надо, — она хватает меня за рукав своими маленькими пальчиками — С бабушкой все хорошо, она сейчас очнется.

Бабушка? Сколько ей? Сорок? Сорок пять?

Я перевожу взгляд на женщину. Такие же светлые волосы, только короче — едва доходят до плеч. Одежда вызывает вопросы, но я никогда не разбиралась в моде. Странная юбка с жилеткой светлого цвета с вставками из узоров, под низом белая базовая футболка местами испачканная травой и тем, от чего у меня холодеет внутри. Плетёная сумка через плечо — соломенная, летняя, как будто они шли на пикник или с пляжа.

Я проверяю пульс. Пальцы нащупывают шею — кожа тёплая, пульс слабый, но есть. Она дышит? Еле заметно, но дышит, только без сознания. Грудь поднимается и опускается. Жива. Пока жива.

Я выдыхаю, чувствуя, как страх медленно подбирается ко мне.

Я вообще не знаю, что в таких ситуациях делать.

— Слушай меня, — говорю я твёрдо, глядя девочке в глаза. — Твоей бабушке нужна помощь. Настоящая помощь. Не я, не ты. Врачи.

Девочка смотрит на меня своими огромными влажными глазами, в которых застыл страх, который она не может объяснить.

— Но она говорила не звать, — шепчет она. — Она всегда говорит не звать. Она откроет глаза. Вот увидишь. Всегда открывала.

Я смотрю на женщину. На её бледное лицо, на синеватые губы, на расползающееся пятно. Она теряла сознание и раньше? И каждый раз просто открывала глаза и всё? Без врачей, без помощи?

Я понимаю, что могу и без ее разрешения позвонить в скорою, тем более не хочу брать на себя такую ответственность, а потом ночами сидеть и сожалеть об этом, но странное чувство внутри не позволяет мне этого сделать.

Ладно.

Я откладываю телефон мысленно вспоминая все истории биологии и физкультуры, которые у нас были. Какой там порядок? Остановить кровь, обработать, повязка? Но рана не похожа ни на одну из которых я сталкивалась прежде, это не порез ножом, не расцарапанная коленка, это ранение в животе! И самое главное непонятно чем и насколько глубоко. Я достаю из рюкзака свое полотенце и бутылку с оставшейся водой, кладу на ноги.

— Что ты делаешь? - удивленно спрашивает она.

— Собираюсь остановить кровь и промыть рану, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствую.

Хотя понятия не имею, правильно ли это.

Осторожно отодвигаю растегнутый жилет и приподнимаю футболку. Все выглядит хуже, чем я думала. Кровь не останавливается, от запаха у меня начинает мутнеть перед глазами, но я собираюсь с силой, чтобы продолжить. Не падать. Только не сейчас.

Прижимаю полотенце к ране, чтобы остановить кровь. Пальцы давят сильнее, чем нужно, но женщина даже не реагирует.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, стараясь отвлечь себя, не думать о том, что делают мои руки. Пусть говорит, лишь бы не молчать.

— Элли, — тихо отвечает она.

— Кейтлин, — говорю я. — Но можешь звать меня Кейт.

— Кики. Мне больше нравится Кики, — говорит она, и в её голосе проскальзывает что-то почти детское, почти нормальное.

Кики. Странно. Меня так никто ещё не называл.

— Хорошо, — говорю я, выдавливая подобие улыбки.

Полотенце под пальцами становится мокрым, тяжёлым. Кровь пропитывает ткань, и я чувствую, как она просачивается между пальцами.

— А твою бабушку как зовут? - продолжаю я.

Она молчит. Я перевожу взгляд на неё — она смотрит на бабушку, на мои руки, на полотенце, которое уже пропиталось и стало красным.

— Как её зовут? — мягко спрашиваю я.

— Кларриса, — говорит она еле слышно.

— Красивое имя, — говорю я. Мне нужно, чтобы она говорила. Чтобы не молчала и не смотрела на кровь.

— Что это у тебя за браслеты на руке? - замечаю, что их четыре штуки на левой руке: один с черными бусинками с розовой точкой, как свечение, а три других из разноцветных бусинок. – Красивые.

Она тянет правую руку к браслетам и начинает их перебирать.

— Я сама сделала. – отвечает Элли – Бабушка подарила мне бусинки, а я нацепила их на веревочку. Бабушка скоро очнётся, — повторяет она снова эти слова как мантру.

Полотенце промокло насквозь. Кровь сочится сквозь ткань, капает на траву, на светлое платье, на мои спортивные штаны. Нужно другое полотенце. Нужна настоящая повязка. Нужны врачи.

Я смотрю на свой телефон, лежащий на траве. Надо было сразу позвонить.

— Элли, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сейчас позвоню. Хорошо?

— Нет, — она мотает головой, и светлые волосы разлетаются в сторону. — Не надо. Она очнется, потому что они снова придут за нами. Нам нужно уходить.

Она порывается к бабушке и начинает её трясти за руку — резко, отчаянно, как будто можно разбудить человека, который потерял сознание.

— Проснись. Проснись. ПРОСНИСЬ!

Я беру за плечи Элли, стараюсь успокоить. Пальцы сжимаются на её маленьких плечах, останавливая судорожные движения.

— Прекрати, — говорю я, фиксируя её на месте. — Она без сознания. Кто они? Кого ты боишься?

— Они уже близко, — тихо отвечает она, смотря мне прямо в глаза. И я вижу в них столько страха, что у меня внутри всё холодеет. — Они придут за нами.

Она снова вырывается и тянется к бабушке.

— Нужно уходить! Бабушка, вставай!

Что за бред? От кого они бегут?

Я оглядываюсь на свою Hondy, которая одиноко стоит на парковке. Мысленно строю план, как сначала поднять Клариссу, донести до машины, а потом все-таки до больницы. Но даже то, что я занимаюсь спортом и у меня есть мышцы, я понимаю — я не донесу ее на себе. Она весит больше меня, а колено ноет так, что каждое движение отдаёт болью.

Позвонить отцу? Бред. Он не поверит. Бежать за охранником? Глупо. Пока найду, пока приведу — время уйдёт. А вдруг Элли и правда не врёт? Вдруг кто-то действительно придёт? А даже если и придут — чем я помогу? От меня нет никакой помощи. Я только убежать смогу быстро. И то — если колено не подведёт.

Нужно что-то ей сказать. Успокоить. Но слова никак не находились. Я смотрю на нее, но она все также пытается разбудить бабушку - трясет ее за тело и зовет.

— Элли, — говорю я тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кричит. — Посмотри на меня.

Она поднимает глаза.

— Я не знаю, кто эти люди, — говорю я медленно, подбирая слова. — И не знаю, близко они или нет. Но я знаю одно: твоя бабушка не может сейчас идти. Она не может бежать. Если мы попробуем её двигать — ей станет только хуже.

Элли смотрит на бабушку, потом на меня.

— Но они... — начинает она, и голос ломается.

— Я не дам тебя в обиду, — перебиваю я. Смотрю ей прямо в глаза, чтобы видела — я не вру. По крайней мере, стараюсь не врать. — Слышишь? Никому. Я останусь с тобой. Я не уйду.

Господи, что я обещаю? Я даже не знаю, кто они. И что делать, если они действительно появятся.

— Обещаешь? - шепчет она.

— Обещаю - выдыхаю я.

Я складываю полотенце, гадая в голове, как я оказалась здесь. Как те две секунды на принятие решения, привели меня сюда, где я сижу на траве, прижимая полотенце к ране женщины, которую даже не знаю и даю обещания, не зная как их сдержать.

И что мне делать? Сколько мы так будем сидеть? А если она умрет? Я сдерживаю эмоции и пытаюсь рационально найти решение, которого нет. Логично было бы позвонить, но я не позвонила. Почему? Потому что девочка попросила? Потому что она кого-то боится? Дура. Какая же я дура.

Воздух вокруг нас вдруг стал тяжёлым. Я поднимаю взгляд на небо, которое затягивается тучами. Этого ещё не хватало. На улице становится темнее и холоднее. Элли напряглась и стала оглядываться по сторонам. Её маленькое тело сжалось, как пружина. Опасность?

— Бабушка! - снова закричала она.

Я убрала руки с полотенца, замечая, как они все пропитались кровью. Это не твоя кровь, напомнила я себе. Приподнимаясь, я тоже стала оглядываться по сторонам, но вокруг ничего не происходило, только ветер усиливался, как перед бурей.

А потом яркий свет озарил все впереди. Я резко обернулась и сглотнула. Трое мужчин в чёрных балахонах с капюшонами стояли и смотрели на нас. Они появились из ниоткуда — секунду назад здесь было пусто, а теперь они просто были. Стояли в десяти метрах, молчаливые, неподвижные, как статуи. Капюшоны низко надвинуты, лиц не разглядеть, как тени. Черт. Элли не врала.

— Бабушка! - еще раз закричала Элли.

— Потсверо омаер омпк. - невнятно пролепетали трое.

Голоса звучали странно — как будто не отсюда. Я не разобрала ни слова. Что они там промямлили? Это вообще язык? Или мне кажется?

— Что они сказали? - тихо прошептала я, не отрывая взгляд от фигур.

— Не знаю - так же тихо ответила Элли.

Значит мне не показалось. Это какая-то бредятина.

Я стою на траве с окровавленными руками, рядом со мной без сознания лежит женщина, пятилетняя девочка дрожит от страха, а перед нами стоят трое в чёрном и говорят на языке, которого я никогда не слышала. Это не может происходить на самом деле. Это какой-то сон. Или бред. Или у меня тепловой удар.

Но ветер дул по-настоящему. И кровь на пальцах тоже была настоящей. Я ущипнула себя за руку на всякий случай и почувствовала боль. Точно не сплю.

Один из мужчин сделал шаг вперёд. Я инстинктивно придвинулась ближе к Элли, заслоняя её собой. Что я делаю? Я ничего не могу. У меня нет оружия. Нет плана.

— Не подходите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, когда внутри я просто тряслась от страха.

Балахон остановился.

— Омпк омаер, — повторил он. Теперь голос звучал громче. И в нём слышалось что-то похожее на нетерпение.

— Я не понимаю вас, — сказала я, все также закрывая Элли собой. — Говорите по-английски.

Мужчины переглянулись. По крайней мере, мне показалось, что переглянулись — головы чуть повернулись друг к другу. Потом тот, что стоял в центре, поднял руку и достал меч. Меч. Настоящий меч. Не игрушка, не муляж. Сталь блеснула в голубом свете, и я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Знаешь, Элли, самое время сказать, что у тебя тоже есть что-то похожее на это оружие и что ты умеешь им черт возьми пользоваться! - сморозила я глупость, но здравые мысли закончились еще тогда, когда я решила подойти сюда.

— Бабушка умеет драться.

Ну конечно! Готова поспорить, что так она и получила свою рану. Я обернулась на свой рюкзак, вспоминая что из вещей может быть мне полезным. Бутылка? Могу кинуть ее ему в лицо, если попаду. Полотенце? Ну если он учует запах крови, может на время и задохнется. Скакалка? Поиграем в ковбоев? Господи, я смешна. У них мечи, а у меня — спортивный инвентарь для растяжки.

— Элли, — прошептала я, не отрывая взгляда от мужчин. — Твоя бабушка очень хорошо дерётся?

— Да, — ответила девочка. — Она победила того, кто пришёл в прошлый раз.

В прошлый раз. Значит, это не первый раз.

— А сейчас она может проснуться и побить их? — спросила я с надеждой, которая таяла быстрее, чем лёд на солнце.

Элли немного повернулась у меня за спиной, наверно оглядываясь на бабушку. Но та по-прежнему лежала без движения, грудь едва поднималась.

— Не знаю, — тихо сказала девочка. И добавила совсем шёпотом: — Она так долго не спала.

— Элли, значит, у неё есть оружие? — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело.

— Наверно, — ответила девочка.

— Наверно или точно есть? — переспросила я.

— Наверно...

Надежды, конечно, мало. Даже если найдёт — я не умею сражаться. Я никогда даже не держала оружие в руке. Лучше бы этой женщине очнуться, надрать им задницу, а я бы спокойно потом пошла домой.

—Я их отвлеку, а ты тогда поищешь что-нибудь у бабушки — предложила я, понимая, что другого плана у меня нет.

— Хорошо...

Черт. Лучше бы на бокс записалась, хоть какой-то толк был бы от меня. Мужчина с мечом сделал ещё шаг. Теперь он был ближе. Я видела лезвие — длинное, узкое, с какими-то странными символами, которые поблёскивали, как будто светились изнутри.

— Омпк, — сказал он, и в этом одном слове слышался приказ. — Омаер.

— Я ничего не понимаю. Что он бубнит? Ты знаешь, что им нужно от Вас? — спросила я у Элли, хотя уже начинала догадываться.

— Не знаю, — ответила девочка.

Я перевела взгляд на бабушку. Кто она? Они что-то украли? И почему маленькая девочка не боится меча так, как должна бояться? Но больше всего меня волновал вопрос: выживу ли я сегодня?

Мужчины переглянулись снова. Тот, что с мечом, поднял лезвие выше. Символы на нём засветились ярче — тусклым, холодным светом.

Я сглотнула. Сильно. Ну понеслось.

— Я отвлекаю, ты ищешь. Помнишь? Все, что может пригодиться. — напомнила я Элли, чувствуя, как сердце колотится быстрее, чем нужно.

— Да, — кивнула девочка.

Я бросилась к рюкзаку, попутно поднимая полотенце и бутылку. Благо рюкзак был открыт, и скакалка торчала — я быстро её схватила. Что у меня есть? Полотенце, пропитанное кровью, бутылка с остатками воды и скакалка. Арсенал чемпиона мира по глупости.

Я перевела взгляд на мужчину в балахоне. Он медленно шёл на нас, как будто знал, что мы никуда не денемся. Я поднялась, сжимая в руках свою жалкую амуницию. Полотенце стало тяжёлым от впитавшейся крови — комок мокрой ткани, который противно холодил пальцы. Что я делаю? Я собираюсь кинуть в человека с мечом мокрое полотенце? Глупо, Кейт, глупо. Но у меня нет выбора.

— Эй! — крикнула я, делая шаг вперёд, чтобы привлечь внимание. — Ты! В балахоне!

Мужчина остановился. Капюшон чуть повернулся в мою сторону.

— Я не знаю, что вы здесь забыли, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя колени тряслись так, что казалось — сейчас подкосятся. — Но вам придётся иметь дело со мной.

Скажи это громко, Кейт. Может, если ты сама в это поверишь, то и они поверят.

Мужчина молчал. Просто стоял и смотрел. Я чувствовала его взгляд сквозь ткань капюшона — тяжёлый, холодный, оценивающий.

— Онпыаер, — повторил он, но теперь в голосе слышалось что-то похожее на удивление.

Он не ожидал, что я встану на их защиту? Я сжала полотенце в правой руке, бутылку — в левой. Скакалка болталась на запястье, готовая сорваться в любой момент.

— Ты не знаешь, с кем связываешься, — сказала я.

Мужчина сделал ещё шаг. Теперь между нами было меньше двух метров. Я видела символы на лезвии — они пульсировали, как живое сердце.

Господи, помоги.

Я замахнулась и бросила полотенце ему в лицо.

Мокрый, тяжёлый комок крови полетел в воздухе, описывая дугу. Мужчина рефлекторно поднял руку, чтобы отбить — и на секунду отвлёкся. Я рванула вперёд, одновременно открывая бутылку и выплёскивая остатки воды ему в сторону лица. Ненадолго, но собьет с толку.

Следом я схватила скакалку, нагнулась и намотала ее ему на ноги, потянув на себя. Он резко упал и меч выскользнул из рук с глухим стуком. Капюшон немного сдвинулся, и я заметила, что его лицо было изуродовано - почти виднелись мышцы. Меня чуть не стошнило. Рваная кожа, обнаженные ткани, черные впалые глаза. Кто они? Как они вообще живы с таким лицом?

Двое других резко направились на меня. Их движения были быстрыми, бесшумными — как у хищников, почуявших добычу.

Недолго думая, я схватила меч и поднялась, отходя поближе к бабушке и Элли, закрывая их собой.

— Элли? — крикнула я.

— Я ищу! — донёсся её голос из-за спины.

Как можно так долго искать оружие в этой сумке? Только если там ничего нет. Тогда вопрос: как она сражается? Врукопашную? Смешно.

Я взглянула на меч и заметила, что символы на мече погасли, а сам он оказался легче, чем я думала. Что это за металл? Почему они погасли? Потому что я простая девчонка? Конечно! Нужно было догадаться, что в моих руках он будет бесполезен.

— Элли, — позвала я, не отрывая взгляд от приближающихся фигур. — Там ничего нет?

— Не вижу! — ответила она

Значит, оружия нет.

Мужчины остановились в нескольких метрах. Тот, которого я повалила, медленно поднимался с травы, отряхивая балахон. Его лицо — то, что осталось от лица — исказилось в гримасе, которую можно было назвать злостью. И снова их трое.

- Рсаио - промямлил один из них. Слово прозвучало как предупреждение или приказ.

- Бабушка, ты нам нужна! - отчаянно кричала Элли.

Она не слышит. Мы одни.

Балахоны переглянулись, и двое из них взмахнули мечами, направив их на нас. Лезвия вспыхнули тем самым тусклым холодным светом — символы ожили, задвигались, как змеи.

Ну вот, привет, Беркли. Набегалась. Спасибо, что прожила эти счастливые восемнадцать лет. Я даже не попрощалась с отцом и мамой. Сердце сжалось от мысли, что они не перенесут этой новости. Мама будет сидеть в своей студии и лепить керамику, не зная, что я больше не приду домой. Отец будет смотреть на секундомер и ждать, когда я выйду на старт. А я не выйду. Никогда.

Я сглотнула, увидев, как яркий неоново-голубой свет из меча приближается ко мне. Я выставила бесполезный кусок металла, который погас в моих руках, вперед, пытаясь защитить нас троих. Что я делаю? Надеюсь на чудо? Но тёплый поток энергии достиг меня так быстро, что я ничего не успела понять. Как будто кто-то невидимый схватил меня за шкирку и отбросил, как котёнка. Удар. Холодная, твёрдая земля соприкоснулась со спиной. Воздух выбило из легких, в глазах потемнело на секунду. А потом пришла боль. Острая боль пронзила тело, как будто тысячи тонн свалились на меня, раздавили, превратили в лепёшку. Я не могла дышать. Не могла кричать. Только смотреть в серое небо, которое медленно затягивалось тучами.

Я умерла?

Я попыталась повернуть голову — ничего. Подвигать рукой — ничего. Ни одна часть тела меня не слушалась. Пальцы не шевелились, ноги не чувствовали земли.

Кто-то взял мою руку. Тепло. Сильное, живое, как будто тысячи тонких нитей обвивали её, заполняя чем-то плотным, текучим. Боль не уходила, но становилась другой — не такой острой, не такой убийственной.

Я попыталась удержать глаза открытыми, но веки стали тяжёлыми, как свинцовые пластины. Темнота перед глазами стала усиливаться, и я отключилась.

Если бы я не опоздала на тренировку, если бы в моем рюкзаке был порядок, и я не тратила время на поиски своих вещей, если бы я не выронила ключи и не обернулась...

Но я обернулась.

Забавно, но наш мозг не успевает обработать информацию за две секунды. Сначала случается событие, и только спустя минуты мы догоняем его сознанием.

Понадобилось всего три "если бы" и две секунды на принятие решение заслонить их и моя жизнь изменилась на 180 градусов.