Сила потерянных рун. Забвение

Рей

«Дыши. Раз. Два. Три. Выдох».

Это было моё правило на каждый вечер. Не «спасай незнакомок в тёмных переулках» и уж точно не «бросайся на мужика с ножом только потому, что у тебя сданы нормативы по физре». Дыши, считай шаги, держи темп. Всё остальное — не моё дело.

Я нарушила его раньше, чем успела подумать.

Сначала был крик — женский, высокий, срывающийся на визг. Потом детский плач, тонкий и захлёбывающийся, от которого у меня волосы встали дыбом. А потом мои ноги уже несли меня в переулок, кроссовки пружинили по мокрому асфальту, и в ушах стучал пульс, заглушая всё остальное. Вечерняя пробежка закончилась, даже не успев толком начаться.

Их было трое — я успела заметить, прежде чем врезаться в ближайшего. Один держал женщину за волосы, прижимая к кирпичной стене, второй рвал у неё сумку, а третий стоял чуть поодаль, и в его руке блестело лезвие. Девочка лет шести жалась к матери и плакала, закрывая лицо ладошками.

Я не думала — я просто бежала, и моё плечо врезалось в того, что с ножом. Тренер когда-то показывал этот приём на самообороне, но я отрабатывала его от силы раза три и, честно говоря, не ожидала, что сработает. Мужик пошатнулся, взмахнул руками, но устоял и развернулся ко мне с таким выражением лица, что я сразу поняла — сейчас будет больно.

— Беги! — заорала я женщине, не сводя глаз с ножа. — Уводи её отсюда!

Она дёрнулась, тот, что держал её, ослабил хватку от неожиданности, и женщина вырвалась. Схватила девочку за руку и побежала к выходу из переулка, стуча каблуками по асфальту. Я услышала, как шаги удаляются, смешиваясь с детским плачем, и на секунду почувствовала облегчение. Успели. Хорошо. Осталось только как-то выбраться самой.

А потом пришла боль — горячая, резкая, в груди, чуть левее центра. Я опустила глаза и увидела, как по моей синей ветровке расползается тёмное пятно, делая ткань чёрной и тяжёлой. Странно, но в первый момент я не испугалась — скорее удивилась, потому что даже не заметила, когда он успел ударить.

— Вот дура, — сплюнул тот, что с ножом, вытирая лезвие о штанину. — Из-за тебя ушли, теперь ищи их.

Я хотела ответить что-нибудь дерзкое, в своём стиле, но губы не слушались, а язык стал ватным и неповоротливым. Ноги подкосились сами собой, и асфальт сначала ударил в колени, потом в плечо, а потом я уже лежала на боку и смотрела в небо над переулком. Серое, вечернее, с одной-единственной звездой, которая мигала так, будто подавала мне какой-то сигнал.

«Дыши. Раз. Два. Три...»

Темнота.

***

Запах был первым, что вернулось, когда темнота начала отступать.

Не бензин, не асфальт и не кровь — а что-то совсем другое, непривычное. Мох, сырая земля, хвоя и сладковатый привкус в воздухе, от которого першило в горле и хотелось чихнуть. Я открыла глаза и увидела лес — но не тот лес, в котором мы собирали грибы с отцом, и не тот, что окружал наш город. Деревья здесь были слишком высокими, с неестественно тёмной, будто обугленной корой, а кроны смыкались где-то очень высоко над головой, пропуская только редкие лучи белого, резкого света.

Я села, опираясь на локти, и прислушалась к телу. Грудь болела, но не так, как должна болеть ножевая рана, — скорее как после неудачного падения на тренировке, тупая и ноющая, но вполне терпимая. Я опустила взгляд и увидела свою ветровку, синюю, ту самую, в которой вышла на пробежку, только теперь на ней не было никакого пятна — ткань осталась чистой, будто ничего и не случилось. Я потрогала грудь через ветровку, потом через футболку, потом кожу. Гладкая, без шрама, без раны, без единого намёка на то, что час назад в неё вогнали нож.

— Какого чёрта? — прошептала я, и собственный голос показался чужим — будто я слушала запись, а не говорила сама.

Я встала, и ноги послушались, хотя колени слегка дрожали. Кроссовки были на месте, я машинально проверила шнурки — двойной узел, как всегда перед пробежкой, единственная вещь, которая осталась прежней и правильной в этом неправильном месте.

И тут я увидела его — он стоял в десяти шагах от меня и смотрел так, словно перед ним только что восстал покойник. Высокий, с тёмными волосами до плеч, стянутыми в низкий хвост потёртым кожаным шнурком, одетый как охотник из дорогого исторического сериала — кожа, мех, плащ с потёртостями на плечах. В руке он держал меч, самый настоящий, с зазубринами на лезвии, тяжёлый на вид, и держал так привычно, будто родился с ним.

Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в живот, но я заставила себя медленно, очень медленно поднять руки, не показывая, как сильно они дрожат.

— Слушай, я не знаю, что это за место и кто ты такой, — голос прозвучал на удивление ровно, и я мысленно поставила себе плюсик. — Но если ты собираешься меня добить, имей в виду: я очень быстро бегаю, и догнать меня будет непросто.

Он не ответил, просто продолжал смотреть своими светлыми — не то серыми, не то голубыми — глазами, которые ощупывали меня, как сканер, задерживаясь на кроссовках, на ветровке, снова на лице. По спине поползла холодная капля пота, и я почувствовала, как намокает футболка между лопаток.

Потом он медленно опустил меч, и я выдохнула — кажется, впервые за последнюю минуту.

— Ты жива, — сказал он, и это был не вопрос, а констатация факта, произнесённая низким, хрипловатым голосом, каким говорят люди, привыкшие подолгу молчать. — Это невозможно.

— Очень обнадёживающее начало для знакомства, — я не опустила рук, хотя они уже затекли. — Обычно людям говорят «привет» или «как дела», а не «ты должна быть мертва». Но у вас тут, видимо, свой этикет, и я в него пока не въехала.

Он шагнул ближе — совершенно бесшумно, будто лес сам расступался перед ним, чтобы не выдать его шагов, — и я отступила ровно на столько же, пока спиной не упёрлась в шершавый ствол дерева. Пути к отступлению больше не было, и я мысленно выругалась за то, что позволила загнать себя в угол.

— Ты боишься, — сказал он всё тем же ровным голосом.

— А ты очень наблюдательный, просто гений дедукции. Медаль дать или поверим на слово?

Он остановился, и между нами осталось шагов пять, не больше. Теперь я могла разглядеть его лицо в деталях: шрам через левую бровь, уходящий к виску, заживший неровно и грубо, словно его зашивали наспех грязной ниткой у походного костра. Тонкая белая полоска делала его лицо не уродливым, а опасным — и бесконечно уставшим.

— Как ты здесь оказалась? — спросил он, и в голосе не было угрозы, только странное, почти профессиональное любопытство.

— Понятия не имею, можешь мне поверить. Последнее, что я помню — переулок, мужик с ножом и очень неприятное ощущение в груди. А потом темнота, а потом ты и твоё прекрасное лицо с вопросом, почему я не умерла. И знаешь, я сама дорого бы отдала за ответ на этот вопрос.

Он долго смотрел на меня, слишком долго, и я уже решила, что он сейчас просто развернётся и уйдёт, оставив меня одну в этом странном лесу под двумя лунами. Или добьёт — чтобы не мучилась. Или сделает что-то третье, чего я пока даже представить не могла.

Вместо этого он убрал меч в ножны за спиной — плавным, привычным движением, которое выдавало в нём человека, делавшего это не в первый раз и даже не в сотый.

— Пограничье, — сказал он коротко. — Земли между королевством и Пустошью, здесь не выживают чужаки.

— Я заметила, гостеприимство так и прёт изо всех щелей.

Он снова не отреагировал на шутку, только чуть наклонил голову, продолжая разглядывать меня с тем же непонятным выражением.

— Имя, — потребовал он, и это прозвучало не как просьба.

— Рей.

— Рей, — повторил он, пробуя имя на вкус, как незнакомую еду. — Короткое. Как удар.

— А ты, надеюсь, не Смерть-с-косой и не Всадник-Апокалипсиса?

— Кай.

— Тоже короткое, — кивнула я, опуская наконец затёкшие руки. — Уже легче.

Его губы дрогнули, и мне показалось, что он почти улыбнулся — но только почти, потому что улыбка так и не случилась, застыв где-то на полпути.

— Идём, Рей, — сказал он, разворачиваясь. — До темноты нужно убраться из этого леса, здесь охотятся твари, которые не спрашивают имён.

Он пошёл, не оглядываясь и не проверяя, иду ли я за ним, и я постояла ещё секунду, глядя ему в спину. Потом подняла глаза к небу и увидела две луны — одну большую, бледно-жёлтую, и вторую маленькую, красноватую, как ржавое железо. Они висели над лесом совершенно спокойно, будто так и должно быть, будто две луны в небе — это самая обычная вещь на свете.

Две луны. Я точно не дома.

Внутри всё сжалось в тугой узел, и мне до дрожи захотелось просто сесть на землю, закрыть глаза и сделать вид, что это сон, что сейчас прозвенит будильник и я пойду на тренировку жаловаться тренеру на новые нормативы. Но земля под ногами была настоящей и холодной, и ветер, пробирающийся под ветровку, тоже был настоящим, и две чёртовы луны над головой отказывались исчезать, сколько бы я ни моргала.

— Эй! — крикнула я, срываясь с места и догоняя его. — Может, всё-таки объяснишь, что здесь за твари водятся и что это за Пустошь такая, о которой ты говоришь с таким мрачным лицом?

Он не обернулся, только бросил через плечо, и голос его прозвучал глухо, будто из-под капюшона:

— Потому что я нашёл тебя бездыханной час назад. С дырой в груди и синими рунами под кожей.

Мои ноги запнулись сами собой, и я чуть не упала, схватившись за ближайшее дерево. Кора оказалась шершавой и холодной, и это отрезвляло лучше любой пощёчины.

— С чем? — переспросила я, и собственный голос показался мне тонким и чужим.

Он остановился и наконец повернулся ко мне лицом. Его взгляд скользнул по моим запястьям и стал другим — тяжёлым, изучающим, каким смотрят на бомбу с тикающим таймером.

— С рунами Хаоса, Рей. С магией, которой в этом мире не было триста лет.

Он замолчал, и я увидела, как на его скулах заходили желваки — он решал, стоит ли говорить дальше.

— И что это значит для меня? — спросила я тише, чем собиралась.

— Это значит, что если ты действительно не знаешь, что это такое, — у нас обеих большие проблемы.

Он снова развернулся и пошёл вперёд, а я осталась стоять, глядя на свои руки. Обычные руки бегуньи с обкусанными ногтями и старой мозолью от ручки на среднем пальце. С тонкими синими венами, просвечивающими под кожей на запястьях.

Синими.

Я присмотрелась, поднеся запястье ближе к глазам. Вены как вены, ничего особенного, просто рисунок под кожей. Или нет? На секунду мне показалось, что там что-то вспыхнуло — как искра, как светлячок в летней траве, — но я моргнула, и ничего не осталось.

Страх, настоящий и липкий, поднялся откуда-то из живота и сдавил горло ледяной рукой. Я ничего не понимала в этом мире, но одно знала наверняка: если он сказал правду, то я не просто каким-то чудом попала в чужой мир. Я принесла с собой то, чего здесь боятся больше смерти.

— Рей! — донеслось из леса, и в голосе Кая мне послышалось что-то похожее на тревогу. — Темнеет, нужно уходить.

Я встряхнула головой, отлепилась от дерева и побежала за ним, чувствуя, как кроссовки привычно пружинят по лесной земле, а дыхание само выстраивается в знакомый ритм.

«Дыши. Раз. Два. Три. Выдох».

Только теперь это правило почему-то не работало, потому что я понятия не имела, от чего именно бегу и в какую сторону. И, кажется, он тоже не знал.

Кай

Я должен был убить её сразу, как только увидел, что она дышит. Таков приказ, и за пять лет в Пограничье я ни разу его не нарушал. Чужаков здесь не жалеют — слишком много лазутчиков приходит из-за Стены под личиной заблудших путников, а потом вырезает целые гарнизоны, пока солдаты спят. Я сам хоронил товарищей после таких ночей и дал себе слово, что со мной этого не случится.

Но когда она открыла глаза и села, опираясь на дрожащие руки, я не двинулся с места.

Она была странной с первой секунды — ещё до того, как заговорила, до того, как я разглядел её лицо и одежду. В том, как она очнулась, не было паники, которую я привык видеть у выживших после нападения тварей. Она не закричала, не заметалась, не начала хвататься за грудь в поисках раны. Вместо этого она методично ощупала себя, проверила шнурки на странной мягкой обуви и только потом подняла глаза на меня.

И тогда я увидел их — синие всполохи под кожей на запястьях, исчезнувшие быстрее, чем она успела их заметить. Руны Хаоса. Те самые, что я видел только на древних камнях у границы Пустоши и на телах тех, кого уже было не спасти.

Она подняла руки, и я заметил, как дрожат её пальцы, хотя лицо оставалось почти спокойным, а голос прозвучал на удивление ровно, когда она сказала:

— Слушай, я не знаю, что это за место и кто ты такой, но если ты собираешься меня добить, имей в виду: я очень быстро бегаю, и догнать меня будет непросто.

Я не ответил, потому что не знал, что на это отвечать. Обычно чужаки либо молили о пощаде, либо пытались напасть первыми, либо врали, придумывая на ходу легенду о том, как они оказались в Пограничье. Эта не делала ничего из перечисленного — она просто смотрела на меня и ждала, и в её глазах я видел не покорность, а расчёт. Она прикидывала расстояние между нами, оценивала мою скорость и, кажется, всерьёз верила, что сможет убежать от меня в этом лесу.

Глупо, конечно, но почему-то не раздражало.

— Ты жива, — сказал я наконец, просто чтобы что-то сказать и посмотреть на её реакцию. — Это невозможно.

Она не вздрогнула, не переспросила испуганно, что я имею в виду. Вместо этого её брови чуть приподнялись, а в голосе появилась та особая интонация, которую я не слышал уже много лет — насмешливая, с лёгким вызовом.

— Очень обнадёживающее начало для знакомства. Обычно людям говорят «привет» или «как дела», а не «ты должна быть мертва». Но у вас тут, видимо, свой этикет, и я в него пока не въехала.

Я шагнул ближе, проверяя её границы, и она отступила ровно на столько же, не разрывая зрительного контакта. Спиной она упёрлась в дерево, и я увидел, как на секунду в её темных глазах мелькнул настоящий страх, прежде чем она снова спрятала его за усмешкой.

— Ты боишься, — сказал я, хотя это и так было очевидно.

— А ты очень наблюдательный, просто гений дедукции, — она даже не запнулась, и я почувствовал что-то похожее на уважение. — Медаль дать или поверим на слово?

Я остановился, потому что подходить ближе уже не имело смысла. Если бы она хотела напасть, она бы сделала это раньше. Если бы хотела бежать, попыталась бы, когда я только появился. Она не делала ни того, ни другого, и это означало, что она либо очень умна, либо действительно понятия не имеет, где находится и что с ней произошло.

— Как ты здесь оказалась? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она выдохнула и на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с мыслями, и в этом жесте было что-то до боли человеческое, что резануло по мне сильнее, чем я ожидал.

— Понятия не имею, можешь мне поверить. Последнее, что я помню — переулок, мужик с ножом и очень неприятное ощущение в груди. А потом темнота, а потом ты и твоё прекрасное лицо с вопросом, почему я не умерла. И знаешь, я сама дорого бы отдала за ответ на этот вопрос.

Она говорила быстро, чуть сбивчиво, но я не чувствовал в её словах лжи. Либо она была лучшей актрисой из всех, кого я встречал, либо действительно не понимала, как оказалась в Пограничье с дырой в груди, которая затянулась за час без следа.

Я убрал меч в ножны и назвал ей место, в котором она теперь находилась, хотя это ничего ей не говорило и не могло сказать. Она отреагировала так же, как на всё остальное, — с короткой усмешкой и словами, которые должны были звучать дерзко, но почему-то не раздражали.

— Я заметила, гостеприимство так и прёт изо всех щелей.

Я спросил её имя, потому что нужно было как-то её называть, хотя бы для себя, и она ответила коротко и просто, будто мы встретились не в лесу над её бездыханным телом, а где-нибудь на рыночной площади.

— Рей.

Я повторил его про себя, пробуя на вкус, и оно показалось мне подходящим — короткое, резкое, как удар или как выдох перед стартом. Имя, которое не забудешь, даже если захочешь.

— А ты, надеюсь, не Смерть-с-косой и не Всадник-Апокалипсиса?

Я не понял половины слов, но смысл уловил, и что-то дёрнулось в груди — то ли раздражение, то ли что-то другое, чему я не хотел давать названия.

— Кай.

— Тоже короткое, — она кивнула и наконец опустила руки, которые всё это время держала поднятыми. — Уже легче.

Я развернулся и пошёл, потому что оставаться на месте было опасно, а смотреть на неё дольше необходимого — ещё опаснее. Она окликнула меня почти сразу, и я ответил не оборачиваясь, потому что если бы обернулся, то, возможно, сказал бы больше, чем собирался.

Я рассказал ей про руны — не всё, только то, что она должна была знать, чтобы понять серьёзность своего положения. И когда она переспросила, а потом замолчала, я почувствовал, как между нами повисает тишина, наполненная её страхом.

Она боялась, и это было правильно, потому что бояться следовало. Вот только я не мог понять, кого она боится больше — меня, этот мир или того, что, как она теперь знала, прячется у неё под кожей.

Я слышал, как она дышит за моей спиной, когда мы пошли дальше. Ровно, размеренно, с чётким ритмом, который она, кажется, отсчитывала про себя. Так дышат не выжившие в бойне и не сбежавшие из плена — так дышат те, кто привык бежать долго и не останавливаться, пока не достигнет цели.

Это было странно, и это цепляло больше, чем мне хотелось бы признавать.

Вечером, когда мы разбили лагерь и она уснула у костра, свернувшись в клубок и сжимая в кулаке край своей синей ветровки, я смотрел на неё и думал о том, что впервые за пять лет мне не хочется оставаться одному. И ещё о том, что если руны под её кожей проснутся по-настоящему, я не смогу её защитить. Ни от гарнизона, который уничтожает сосуды без суда, ни от неё самой.

Это было опасное чувство, и я знал, чем оно обычно заканчивается в Пограничье.

Но когда она вздрогнула во сне и прошептала что-то на неизвестном мне языке, я не разбудил её и не отошёл в темноту, хотя должен был. Я просто подбросил веток в костёр и остался сидеть, глядя на синие всполохи, которые иногда пробегали под кожей на её запястьях, когда пламя бросало на них особенно яркий свет.

«Беги, Кай, — сказал я себе мысленно. — Беги, пока ещё можешь».

Но я не двинулся с места до самого рассвета.