Силач и Ганс

Контактный зоопарк уже готовился. Все готовились, и люди и звери. И с утра на его территорию въехали три огромных фургона с яркими надписями «Цирк-шапито». За ними грузовик с клетками, автобус с артистами и старенький кемпер, из которого всё утро доносился запах свежего кофе и чьи-то счастливые голоса. Цирк приехал на гастроли, и соседство с зоопарком обещало быть интересным для всех — и для людей, и для зверей.

Сотрудник зоопарка Степан, высокий парень с вечно растрёпанными волосами, заканчивал раздавать корм, когда к вольеру подошёл невысокий, коренастый мужик в клетчатой рубашке и смешной кепке с надписью «Арлекино».

— Здорово, — сказал мужик, протягивая руку. — Дядя Витя. Дрессировщик, водитель, грузчик и, по совместительству, главный по лошадям. — Мужчина окинул взглядом поедающее корм животное — А это у вас кто такой красивый?

Циркач кивнул на вольер, где в тени старого дуба стоял Силач. Гибрид оленя и косули — крепкий, широкогрудый, с ветвистыми рогами и спокойным, внимательным взглядом. Силач смотрел на суету за забором с царственным безразличием, но уши его постоянно двигались, ловя новые звуки.

— Это Силач, — с гордостью сказал Степан. — Наша звезда. Папа — благородный олень Кривуля с фермы Пустышкина, мама — косуля. Самый контактный зверь, каких я видел. Дети от него без ума. Он любой руку лизнёт, корм дай только.

— Олень, значит, — задумчиво протянул дядя Витя. — А у меня конь. Тоже звезда. Наша история, правда, другая.

— А расскажи, — попросил Степан, присаживаясь на скамейку. — Я люблю интересные.

Дядя Витя достал папиросу, покрутил в пальцах, но закуривать не стал — рядом дети бегали.

— Гансом звать. Орловский рысак, серебристо-серый в яблоках. Красавец невероятный. Только он не простой. Его хозяин, старик один, в глухой деревне жил, под Тихвином. Коня любил, но не для скачек держал — для души. А потом хозяин состарился совсем, городские дети забрали к себе. Коня пристроить надо было. Ну и попал он к нам, в цирк.

— И что, выступает?

— А ты удивишься, — дядя Витя прищурился. — Мы его не дрессировали. Вообще. Он сам захотел. Как увидел манеж в первый раз, так и встал как вкопанный. Глаза горят, уши торчком. Я его вывел просто проветрить, а он — раз! — и в круг. И пошёл. Сам. Рысью, потом галопом, потом пируэт сделал, будто всю жизнь только этим и занимался. Мы рты открыли.

— Сам? — не поверил Степан.

— Сам. Я потом выяснял. Оказывается, старик-хозяин в молодости в цирке работал, конюхом. Он вообще всю жизнь — конюхом. Потом уехал, хозяйство завёл, но всю жизнь тосковал по манежу. И Гансу, видать, свои мечты передал. Не словами, а так… по-лошадиному. У них контакт был. Хозяин даже стрелял с него, тот не боялся. Вои и здесь. Конь просто знал, что это — его. С первого взгляда.

Степан посмотрел на Силача, который неторопливо подошёл к изгороди, принюхиваясь к новым запахам.

— У нас тоже история, — сказал он. — Силач от людей сбежать мог в лес, когда подрос. А вместо этого — в зоопарк пошёл. К людям. Говорят, у него мать — косуля ручная, отец — олень, который сам от волков на ферму прибился. Там, на ферме, их всех любят, лелеют. Вот и он таким вырос — человекоориентированным. Правда других зверей не очень…

— Значит, оба не от мира сего, — усмехнулся дядя Витя. — Твой — лесной, а к людям льнёт. Мой — скаковой, а в цирке счастье нашёл. Чудеса.

Со стороны циркового лагеря донеслось призывное ржание. Густое, серебристое, будто труба позвала.

— Ганс зовёт, — сказал дядя Витя. — Пойду, покормлю. А ты, если хочешь, приводи своего рогатого знакомиться. Только через забор, на всякий случай. Всё-таки звери — не люди, мало ли что.

Через время Силача вывели к ограде, разделявшей территорию зоопарка и цирковой лагерь. Забор был крепкий, сетка-гиттер в два ряда, с усиленными столбами. Степан встал с одной стороны, Силач рядом с ним, дыша тёплым, пахнущим сеном воздухом.

С другой стороны показался Ганс. Его вёл дядя Витя без поводка — конь шёл сам, с достоинством, высоко неся голову. Серебристо-серая шерсть переливалась на солнце, грива струилась, как вода. Глаза — огромные, тёмные, с поволокой — смотрели прямо на Силача.

Короли. Они встретились взглядами.

Секунда. Другая. Третья.

Никто не заржал, не фыркнул угрожающе, не попятился. Силач слегка наклонил голову, поводя рогами — жест любопытства, не вызова. Ганс, в свою очередь, сделал шаг вперёд, остановился у самой сетки и вытянул шею, принюхиваясь.

— Смотри, — шепнул дядя Витя. — Они же знакомятся. По-настоящему.

Силач тоже приблизился. Их морды разделяла только сетка. Ганс тихо, почти беззвучно выдохнул, и Силач повторил это движение. Звери стояли так минуту, друг напротив друга, изучая, запоминая, признавая.

— Красивые, — выдохнул Степан. — Ты посмотри, какие красивые, и рядом.

И правда. Силач — крепкий, ладный, с рогами, похожими на корону, с пятнистой, чуть рыжеватой шерстью. Ганс — высокий, серебристый, с лебединой шеей и гордой посадкой головы. Два разных мира встретились у сетчатого забора, и в этой встрече — только тихое, уважительное любопытство.

— Они же как два брата, — сказал подошедший кто-то из цирковых. — Разные, а похожие. Оба — звёзды. Оба — не такие, как все.

Ганс вдруг повернул голову и лизнул сетку. Силач фыркнул и мотнул головой, будто здороваясь. Потом они, словно сговорившись, одновременно развернулись и отошли от забора — каждый в свою сторону, к своим людям, к своей жизни.

Но что-то изменилось.

Вечером Степан, проходя мимо вольера Силача, заметил, что олень стоит у той самой стороны забора, откуда доносились звуки циркового лагеря. Олень просто стоял и слушал. А из-за забора доносилось тихое, мелодичное ржание — Ганс тоже был там, на своей стороне, и они словно переговаривались на своём, зверином языке, понятном только им двоим.

Дядя Витя, увидев эту картину, покачал головой:

— Вот ведь история. Конь, который сам в цирк пришёл, и олень, который от людей не ушёл. Встретились, признали друг друга. Стоят и молчат о своих делах. И даже молчат красиво.

Две недели, пока цирк стоял рядом с зоопарком, Ганс и Силач каждый вечер встречались у забора. Они не пытались прорваться друг к другу, не проявляли беспокойства. Но им нравилось стоять рядом — разделённые сеткой, но вместе в каком-то ином, нечеловеческом смысле. И люди, глядя на них, тоже замолкали.

Когда цирк уезжал, Ганс долго смотрел в сторону вольера, пока фургон не скрылся за поворотом. А Силач стоял у забора и смотрел вслед. Никто не знал, о чём они думали. Но Степан, гладя оленя по тёплой шее, почему-то был уверен: они запомнят друг друга. Навсегда. Как запоминают важные встречи, которые случаются раз в жизни.

Через год дядя Витя прислал фотографию: Ганс на манеже, в лучах софитов, делает пируэт такой красоты, что дух захватывает. А в углу снимка, на заднем плане, висел плакат с изображением оленя — подарок из контактного зоопарка.

— Скучает, — сказал дядя Витя в телефонном разговоре. — Иногда, перед выходом, смотрит на этот плакат и замирает. Как будто сил набирается. Или вспоминает.

Степан не долго думая, рассказал об этом Силачу. Олень понял. Вздохнул, ткнулся носом в ладонь и отошёл к забору, за которым когда-то стоял серебристый конь. Постоял. Потом вернулся к детям, протягивающим морковку.

— Друзья, — сказал Степан, глядя на эту идиллию. — Неважно, какие. Важно, что дружба есть. Даже через забор. Даже на расстоянии. Даже если видишься раз в жизни и помнишь всегда. Вот она — звериная сила.