Силис

Сегодня утром, ближе к обеду, Алан заметил, что у него нарушилась мелкая моторика. Он ел гранат, который принесли родители во время прошлого посещения, выковыривая косточки из нарезанного фрукта. Сначала дело шло легко, но с каждой минутой все сильнее возникало чувство, будто бы семена граната скользкие и практически приклеены к коре. «Наверное, вирус ударил по нервной системе» — подумал Алан. Он совершенно не понимал каким образом и может ли вообще вирус повлиять на нервную систему, но самой идеи о том, что он знает ответ, было достаточно. Продолжая есть, юноша ловко сплевывал косточки в мусорку у своих ног, пытаясь наслаждаться вкусом, который ему не нравится, чтобы не думать слишком много.
Алану предложили выбор. Довольно стандартный для людей в его положении — ждать вакцину или лечь в морозилку. «Морозилкой» пациенты называют криокамеры, которые погружают тебя в долгий, холодный сон без видений до того момента, пока не придумают как тебя вылечить. Это кажется самым оптимальным вариантом, ведь вирус ЛЁД-101 на редкость непредсказуемый. Например, когда заболел дядя Алана, вирус почему-то усердно засел у него в печени и врачи сразу сказали, что лекарства не будет. Мать одноклассницы Алана, в свою очередь, получила лекарство через пару недель после того, как вирус лишил ее одного легкого. На сколько Алан понял по лекциям в школе, чтобы создать вакцину, обязательно персональную, нужно учитывать множество факторов, включая ДНК, поэтому создать одно лекарство для всех и сразу не представляется возможным. Сейчас юноша вспоминает с улыбкой как крутил на уроках головой по сторонам. Заболел один одноклассник, другой. Кто-то выздоровел, кто-то остался инвалидом, кто-то умер. То один, то другой приходили в полностью черной одежде. Все это происходило так близко, на расстоянии вытянутой руки, но Алан всегда считал, что именно его это не коснется. Часть истории о появлении вируса вообще казалась выдумкой. Лет тридцать назад из-за глобального потепления начали таять ледники. И будто бы в отместку за смерти тысяч пингвинов, по миру начал распространяться древний, смертоносный вирус. Чтобы ни наводить паники, учителя рассказывали о первых пациентах и влиянии вируса на мир вскользь. Не сказать, что юношу это особо интересовало. Чума, оспа, бешенство — все это лишь слова в истории, краткая выжимка информации, которая обычно заканчивается правлением великого ученого, который победил эту напасть. Подробно описывается его жизнь, биография, мотивы исследований, первые неудачи и долгожданный триумф. Никаких трагических историй о первых полярниках, которые мучительно погибали в снегах на полюсе Земли. Просто «предположительно, нулевым пациентом был тот-то тот-то».
Алан не хотел быть ни пациентом, ни великим ученым, который победит вирус раз и навсегда. Родители последние пару лет твердили юноше, что нужно выбрать университет или колледж. Так сказать, определиться в жизни. Не редко из-за этого возникали ссоры. Пару раз Алан даже уходил из дома. Теперь «определение в жизни» кажется ему еще более глупым, учитывая, где он находится. Его мозг поражен уже порядка двух недель, все началось с бессонницы. Теперь, когда уже две недели он спит около двух часов, что сон, что реальность кажутся ему зыбучими песками или болотом. Время тянется медленно, окутывает его и тянет куда-то вниз. Алан хочет найти опору, упереться во что-то ногами, но вдруг что-то бьет ему по голове и он снова здесь — в больнице, за столом в своей палате, весь перепачканный соком граната. Местный психолог тоже считает, что Алану «нужна опора». Она сказала, что ему необходимо мечтать, строить планы. Якобы, это поможет в лечении. Но единственное, о чем юноша мечтает, так это поиграть в футбол, который так любит. Правда, теперь у него нет никакой уверенности, что игра принесет ему удовольствие. Ведь его госпитализировали именно после того, как заметили, что парень во время футбольного матча никак не может попасть по мячу и постоянно теряется в пространстве. Кажется, что у него не осталось ничего, что было бы ему дорого, кроме семьи, нет ничего, что приносило бы ему удовольствие. Даже гранат стал ощущаться какой-то невероятной проблемой.
Тем не менее, лучше копаться в косточках, ловить их, как мальков в озере, чем вспоминать утренний разговор с главврачом. Предложив Алану выбор, тот посчитал хорошей идеей показать ему криокамеры. Каждая камера сама собой представляет капсулу, где видно только лицо пациента, а на крышке — дата заморозки, имя, фамилия, и диагноз. Особенно Алану врезался в память мужчина, лет тридцати пяти. Он был заморожен около тридцати лет назад, видимо, во время первой волны вируса. Сложно представить, как теперь выглядит его семья и разморозят ли мужчину тогда, когда все его близкие будут еще живы. Его жена уже совсем старушка, наверняка, да и дети выросли. Он будет чужим для них, будто бы путешественник во времени, которому теперь необходимо показывать новые технологии, новые нравы и объяснять, что мир совсем другой. Будет ли вообще кто-то этим заниматься? Или мужчина просто проснется на иной планете, одинокий и растерянный. Как Алан на футбольном поле. «По крайней мере у тебя есть надежда на лечение. Некоторым же сразу отказывают, — успокоил Алана врач, увидев, как тот застыл перед криокамерой некого Дмитрия Лазаревского. — Не буду врать, заморозка усложняет разработку вакцины. Но, как видишь, пациентов это не особо беспокоит. Вирус же непредсказуем. Лучше вот так вот спать с гарантией, что не умрешь, чем засыпать каждую ночь, думая, что можешь не проснуться.» Алан понимал, о чем говорит доктор. Но он не спал уже несколько недель.
Руки юноши задрожали и остатки граната он выкинул в мусор. Комок в горле помешал проглотить пару последних косточек, поэтому их он тоже сплюнул в мусорку, но слюна повисла почти до самого дна корзины, и ему пришлось вытирать лицо руками. После этого Алан взглянул на часы — обеденное время, скоро придут родители. Ему еще больше стало не по себе. День, в котором целых двадцать четыре часа, утекал сквозь пальцы. Алану дали сделать выбор до десяти часов вечера, якобы заморозку откладывать уже нельзя. Будто бы это единственное верное решение. «Бывает же, что размораживают и через пару недель» — подумал он, чтобы себя успокоить и размышлять логически. Но от самой идеи лежать в капсуле совершенно беззащитным, как тушка курицы, вызывает легкую тошноту.
Решив немного передохнуть, ровно до того времени, когда придут родители и разбудят его, Алан попробовал подремать. Не имело смысла ложится на кровать, судя по своим ощущениям, он мог бы уснуть и стоя, от усталости. Закрыв глаза, юноша представил, как восстает из холодильника, вылезает из кучи замороженных овощей и мясной нарезки, абсолютно здоровый. Он снова крепок, полон жизни. Семья ликует от счастья. Отец обнимает Алана, мать покрывает поцелуями его светлую голову, а маленькая сестра прыгает вокруг как заведенная. Медленно сознание юноши погрузилось в столь желанный сон. Но тут же родители обратились прахом, оседая на больничной одежде Алана как пыль. А сестра, уже взрослая, красивая девушка, смотрит на него как на незнакомца. Он видит в ее глазах то, что не видел никогда — боль обретения. Она давно похоронила его, жила дальше, лелея о нем лишь детские воспоминания. А теперь он перед ней, все еще подросток, которого теперь необходимо взять под опеку. Алан просто мальчишка, который любит играть в футбол. Во взгляде сестры читается, что она видит в нем и не славного ребенка, но и еще неполноценного человека. Она была слишком юна, когда его заморозили, чтобы знать то, кем он является. Она знала Алана всего лишь как старшего брата. Но теперь он перестал им быть.
Будто бы от удара под дых, Алан вздрогнул и открыл глаза. Белоснежность палаты в лучах полуденного солнца слепила глаза. Впервые он осознал, что свет и тепло не дают никакого успокоения. Даже встреча с родителями, столь любимыми, нагоняет только тревогу. На секунду ему показалось, что скрыться некуда, и единственный правильный путь — криокамера с ее вечным безпамятсвом. Но внутреннее беспокойство вновь овладело Аланом и тогда он решил, что сделает окончательный выбор прямо перед врачом, ближе к десяти вечера. Когда высокая мужская фигура будет стоять перед ним, требуя ответа, Алан позволит чему-то внутри себя решить свою судьбу. Может, его язык сам начнет извиваться, выговаривая «заморозка», а может ноги понесут его прочь, обратно в палату. «Все равно, что подкинуть монетку» — подумал Алан.
После этих слов в своей голове, юноша захотел провести остаток дня нежась под солнцем. Он захотел сидеть на стуле, весь перепачканный соком граната, и впитывать каждую частичку тепла солнца, что безразлично повисло в безоблачном небе. «Малыш Алан, малыш Алан» — насвистывают птицы за окном в преддверии ранней весны. Зима была долгой и холодной. Отец говорил «беспощадной». Такой холодной, что птицы дохли на заднем участке их дома, словно упали замертво прямо в полете. Иногда Алан выходил чистить снег на задний двор и собирал замерзших птиц, не испытывая к ним никакого отвращения. В его сознание не проникала мысль о их болезненной кончине. Он видел то, что видел — кусок льда в форме птицы с дивными перьями, а потом кидал их за соседский забор. «Мылаш Алан, малыш Алан» — напевали собратья этих замороженных фигурок, которым все же удалось выжить. Они играли на капели как на музыкальных инструментах и юноша почувствовал с ними небывалое родство.
«Малыш Алан» прозвучало более настойчиво и Алан понял, что опять задремал, но его разбудили. Луиза, его соседка по палате, вернулась с процедур и решила снова с ним поболтать.
В больнице под карантином не так много развлечений. Врачи в своих скафандрах тяжело передвигаются и еле слышно говорят. На улицу доступ запрещен, на процедуры ходят только по расписанию. Ничего не остается, кроме как породниться со своим соседом по палате. У Алана это была Луиза — девушка лет на пять старше, которая недавно закончила колледж. Вирус у нее повлиял то ли на желудок, то ли еще на что, из-за чего от нее постоянно дурно пахло. Но у Алана выбор был невелик. Просто поболтать ни о чем с ней было можно без всяких проблем, лишь в последние несколько часов их отношения сильно усложнились. Луиза выбрала заморозку. Для нее этот шаг — приключение, дивная история, которую потом можно будет рассказывать своим детишкам, в духе «вот что я пережила!». Сколько бы Алан ни пытался ей объяснить свои смешанные чувства касательно идеи прилечь в холодильник, она его просто не слушала. «Было бы славно, если бы нас разморозили в один день! Будем изучать новый мир вместе! — Лепетала девушка, — ну и что, что мы будет отличаться от всех? Мы же такие не одни будем. Другие размороженные тоже бывают.» Но Алана не успокаивали слова. Будут другие. Но меньше изгоями от этого они не станут.
На радость юноши, Луиза не стала сейчас снова с ним спорить. Просто передала ему лекарства, играя в медсестру, проверила, чтобы он выпил их, и ушла. От препаратов он снова задремал. На сей раз сон был коротким и сумбурным, словно тысячелетия сжали и прогнали сквозь его разум за секунды. Алану снилось как вместо рук у него вырастают щупальца, а лицо гниет и стекает вниз как у зомби. Он видел, как люди боятся его, обожествляют, фетишизируют. Но своим безгубым ртом юноша не мог сказать как его зовут.
Он закричал, закричал «Алан!» и в ответ ему закричали. Перепуганная мать уронила на пол ягоды. Голубика, черника и малина посыпались по полу разноцветными пятнами.
— Госпади Иссусе, Алан, что ж ты орешь?! — отругал юношу отец, который тоже до ужаса перепугался.
— Кошмары, просто кошмары. — Залепетала мать, собирая ягоды в ладони с пола. — Нашему мальчику не сладко, ты же понимаешь.
Отец притих и покраснел. Он прекрасно понимает, что не стоит начинать столь важную встречу с ругани, учитывая, что она последняя. Родители Алана были совершенно уверены, что их сын, как и многие, выберет заморозку. Поэтому, их беседа изначально началась ни о чем. Что происходит дома, что происходит в больнице. И там, и там не происходит ровным счетом ничего. Затем мама Алана помыла ягоды в уборной и вернулась, начиная неспешно ими кормить любимого сыночка прямо с рук. Она не знала, как еще выразить свою любовь, как вообще стоит себя вести в сложившейся ситуации. Только отец Алана в этом смысле человек смелый или бестактный:
— Так во сколько заморозка у тебя?
— Я еще не решил буду ли вообще замораживаться, — спокойно ответил Алан и тут же понял, что ответ родителям не угодил. Рука матери с ягодой голубики повисла в воздухе, тогда как отец раскрыл рот от удивления.
— Что значит ты не решил?! — раздраженно спросила мать, но, видимо, ни ответ, ни причины на самом деле ей были не интересны, поэтому она тут же продолжила. — Не делай вид, что другие варианты есть. Ольга, наша соседка, разморозилась на прошлой неделе. Всего пара лет и здоровая совсем. А помнишь маму Ники? Ее вообще через три дня разморозили!
— Да, да, через три дня разморозили, — закивал отец.
— Сегодня я увидел мужика, который в заморозке уже тридцать лет. — Холодно ответил Алан, но не был услышан. Его мать нервно бросила ягоду в мусорку.
— Да пусть хоть тысячу лет там лежит! Нам какое дело?! Даже если ты промерзнешь тысячу лет, по крайней мере, потом проживешь здоровую и счастливую жизнь!
На глазах матери навернулись слезы и Алан больше не мог ей ничего ответить, она полностью его обезоружила. Кажется, это был первый и последний раз, когда он видел мать плачущей и эти слезы разъели все аргументы как кислота. Отец обнял любимую за плечи и заговорил с сыном серьезным тоном. Таким, каким обычно говорят «нельзя ничего брать у незнакомцев» или «не открывай никому дверь, когда нас нет дома»:
— Я отчасти могу понять твое беспокойство, Алан. Правда могу. — Алан глубоко сомневался, что отец знает о чем говорит, — но мама права, не стоит делать вид, что у тебя есть выбор. Я имею в виду, что… если вирус сломает твой мозг окончательно, будет ли это жизнью? Мы должны его сохранить. Ты не можешь рисковать как Алекса, которая осталась без легкого. Мозг у тебя один.
Мать Алана зарыдала еще сильнее, но помимо грусти ее лицо искривилось от ярости. Обладая более сдержанным характером, отец не показывал свою злость столь явно, но она ощущалась в пространстве как недостаток кислорода. Юноша громко вздохнул, спорить не стал. В конце концов, это все равно будет его решением, на которое никто не сможет повлиять. Окружающие могут повлиять только на то, на сколько воздух будет напитан ненавистью, но и то, только на короткое время посещения. Когда родители уйду, Алан снова проветрит и ближе всех ему будут птицы за окном.
Что-то укололо в груди, после чего юноша почувствовал странное облегчение. Выбор только за ним, а он вверил этот выбор судьбе или же своему скрытому «я». Мысль об этом вызывает легкость. Даже сонливость.
— А почему Алиса не пришла? — вдруг спросил Алан, будто бы только заметив, что его младшей сестры нет рядом.
— Она решила посмотреть мультфильмы.
— Алиса не пришла. Но я же могу умереть или замерзнуть, — безразлично дополнил Алан, надеясь, что мама продолжит кормить его ягодами, но она была занята утиранием собственных слез. —… Проснуться через тысячу лет…
— Госпади, Алан! — Снова повысил голос отец. — Да ты и завтра можешь не проснуться!

Встреча прошла, мягко говоря, неудачно и мама даже забрала остатки ягод с собой. Алан остался один в палате, с послевкусием вины и разочарования на губах. Теперь идея уснуть долгим, холодным сном, кажется ему еще более неправильной. Ведь тогда, последней нотой его общения с родителями будет ругань, перечеркивающая все хорошее, что он о них знал. Эти слезы матери и ярость отца практически невыносимы. Именно Алан сейчас лежит в больнице, с вирусом, поедающим его мозги, но почему-то так же именно он является объектом всеобщего гнева и разочарования. Тогда как Алиса вообще не пришла. Скорее всего, ей в целом не понятен концепт смерти, идея прощания, тем более такого, которое может быть не совсем навсегда. Ведь Алан может правда выбрать криокамеру, тогда его кинут в морозилку сегодня до полуночи. Неужели сестре потом не будет совестно, что она не попрощалась с ним? Да и умереть он тоже может хоть прямо сейчас. «Как славно быть ребенком» — думает Алан. Его сестре недавно исполнилось десять. Скорее всего, ни в его смерти, ни в его заморозке, она в принципе не увидит никакого глубинного смысла, кроме его фактического отсутствия. Больше никто не будет доедать ее хлопья, которые совсем размокли в молоке, и не будет отрывать куклам головы из вредности. А когда она вырастет, лет через семь, став ровесницей Алана, она будет вспоминать его красивую улыбку и светлые волосы, его высокий силуэт в дверном проеме и как он плевался в ее сторону, чтобы позлить. Наверное, это воспоминание, которое заставит ее посмеяться. Ну и все. Это все что от Алана останется. Конечно, к семнадцати годам она может углубиться в религию, как их мать, и подумать об Алановой бессмертной душе. Но сейчас ей десять. И старший брат доедает ее хлопья, а потом откручивает куклам головы.
Из размышлений в реальность юношу возвращает головная боль. Будто бы удар тока в виски напоминает электрошоковую терапию. От боли хочется плакать и Алан плачет, не сдерживая слез. Его очень тяготит, что когда он думает о высоком, его отвлекает такая глупость, как мигрень. Слезы льются по его щекам, когда юноша понимает, что вот он — две руки, две ноги, светлая голова 17 лет от роду, бессмертная душа и айкью около 130, превращаются в нечто беспомощное из-за крохотного вируса, который тысячелетиями был повержен льдом Антарктики. У вируса нет близких, которых он может потерять, вирус не вспомнят после смерти с легкой грустью, никто не строит с вирусом совместных планов на выходные. Алан тоже может выбрать морозилку, выбрать похоронить себя на какое-то время в ледяном склепе, но только так бесследно тысячелетия для него не пройдут.
От спазмов юноша сполз со стула и неуклюже дошел до кровати, где лёг в позу зародыша. Он пытается избежать мигрени, не думать о ней. Он пытается думать о природе власти, что вот оно — ни деньги, ни мозги не помогли ему скрыться от безмозглой бактерии, которая даже не желает ему зла, но причиняет. Алан не может не злиться на нее, не может понять, и не может представить почему из миллионов людей она выбрала завладеть именно им. При том, что он совершенно ей безразличен.
Сон ощущается как доза морфина. Или морфин ощущается как доза сна. Алан не видит образов, не слышит звуков. Его обволакивает темнота, он проваливается в нее, но опоры больше не ищет. Он просто позволяет себе падать. Пока не слышат знакомое «Малыш Алан!».
Луиза притащила парня из соседней палаты, по имени Аджал. Ему не повезло до такой степени, что он стал одним из трех процентов, кто заболел вирусом повторно. Первый раз он выбрал ждать вакцины и лишился подвижности левой стороны лица, зрения левого глаза и слуха левого уха. Теперь у него поражена левая кисть руки. Конечно, как и Луиза, он в восторге от заморозки. «Я свою цену заплатил, знаешь ли» — говорил он как-то раз перекошенным ртом. Видимо, после спора с Аланом, Луиза решила на всякий случай пригласить еще одного человека, чтобы окончательно подтвердить свою точку зрения.
— Видишь, Алан — улыбнулась девушка, нависая над лежащим Аланом, — может тебе и кажется, что я какая-то идеалистка, но Аджал-то знает о чем говорит.
От нее пахло смесью лука и пота, но юноши рядом старались не морщиться, чтобы не обидеть ее. Изо рта пахло чем-то кислым, так что Алан отвернулся к стене, делая вид, что хочет спать дальше.
— Видишь, я тебе говорил, что ему не понять, — спокойно подметил Аджал с сильным индийским акцентом. — Ему-то что. Это не от него люди шарахаются, поэтому он и вертит носом. Не понимает, что вирус может с ним сделать. Приехал сюда как в санаторий, вот и надеется, что дальше все так будет.
Алану показалось, что его сердце перестало биться от ярости. Он не мог понять, какое им может быть дело, заморозят его или нет. Ведь он для них чужой и после заморозки чужим останется. Совместно пережитый опыт пребывания в долгом, холодном сне — это то, что нужно закопать на заднем дворе и забыть, но ребята думают совершенно по-другому. Для них это как путешествие в машине времени, туда, в лучшее будущее, без возможности вернутся в безнадежное настоящее, где есть только больничные палаты. Но затем Алан подумал, что они, вероятно, осознают, что собираются прыгнуть в бездну и тянут его за собой. Не он не понимает, а они прекрасно понимают, что будет после пробуждения, и не хотят оказаться в этом в одиночку.
Алан попытался встать, тело подвело его. Он неуклюже перевернулся, захотел сплюнуть слюну, которая наполнила рот, но не увидел рядом мусорки, оттого она скопилась у него за губами.
— У меня поражен мозг. Мозг поражен.— Пробубнил Алан и слюна потекла по его подбородку, будто бы прежде, чем заговорить, он о ней забыл. Юноша попытался вытереть рот руками в пятнах от сока граната, но пальцы не слушались, и он стал растирать лицо ладонями. — Это шутка по твоему что ли? Шутка?
Алану хотелось рассказать Аджалу и Луизе как он страдает от мигреней, хотелось объяснить как бессонница искажает восприятие и реальность начинает рассыпаться на фрагменты пазла, собирать который все сложнее. Но постепенно каждая его мысль сама стала превращаться в кусок головоломки, не подходящей к цельной картине. Каждая фраза, будто бы осколок витража, блестела в руках Алана, но не передавала то, что он хотел сказать. Эмоции перемешались, образуя плотный цветной узел. Алану хотелось послать Аджала и Луизу куда подальше, потому, что если его боль не столь явная, как у них, а симптомы не столь уродливы, это не значит, что он не страдает. И он заплакал.
— Извини, Алан! — встрепенулась Луиза, начиная вытирать слезы и сопли юноши дурно пахнущими руками. — Аджал не хотел быть таким грубым, он не это имел ввиду…
Но Алан уже слышал лишь буквы, но не понимал, как они собираются в слова, не улавливал сути того, что говорит девушка перед ним. Он даже не понимал, почему плачет, но перестать рыдать уже не мог.
— Поражен…поражен… — нервно повторил Алан, прежде чем разум окончательно его оставил.