Симбиоз

Ноябрь. Ближний восток. Средиземноморские стремительные сумерки опускаются на променад в начале пятого пополудни. Поначалу они песочные по цвету. Едва лишь широкий красный круг солнца тает в море как шарик клубничного пломбира в жаркий день, небо начинает становиться сизым; наступают удивительные пятнадцать минут неповторимой и характерной именно для этих мест палитры: вода еще бирюзовая, но уже и серая, фасады домов отсвечивают еще светлым охристым, но цвет их уже стремится через серый к черному пределу, как математическая функция — к неотвратимому нулю; взлохмаченные дреды пальм еще некоторое время видны в быстро слабеющем контрсвете, но это ненадолго, скоро они совсем скроются в черноте ближневосточной ночи. Прытки осенние палестинские сумерки, по-пустынному коротки. Как маленький серебристый карабин соединяют цепь белесых дневных часов со звеньями непроглядно-черных ночных.

Антон сидел на высоком барном стуле, крепко впаянном в землю, облокотившись на неширокую дощатую стойку, отделявшую видовую площадку променада от невысокого обрыва. Внизу, в свете включившихся вечерних прожекторов активно жило пляжное кафе, чьи посетители были надежно скрыты большими холщовыми зонтами от ленивых взглядов гуляющих. За кафе желтела широкая полоса пляжа, резко очерченная зыбкой гладью штилевого Средиземного моря.

Уже в полшестого всё, что было серо, почернело. Свет променада, шум транспорта, музыка из многочисленных кафе и непременных в этих местах торговых лавок, гул по-восточному громких разговоров, топот и шарканье вечерних бегунов — всё это резко обрывается там, куда достают лучи прожекторов, направленных на запад; а там, за полукружьями света, начинается черное ничто из слитых воедино черной воды и черного неба. Из этой темноты периодически выплывают огоньки самолетов, идущих на посадку в аэропорт Гуш-Дана, да отблескивают бурые шкурки летучих мышей, носящихся по своим загадочным и неисповедимым траекториям.

Антон крутил в руках пустой стаканчик от кофе, глубоко дышал теплым ветром с примесью холодного воздуха, и думал о том, как судьба его сюда привела.

Это был зуд. По-другому и не скажешь. Сначала зудела мама, каждую семейную встречу напоминая о том, что пришло время найти девушку. Спустя несколько лет, к маме присоединились друзья. «Антон, тебе нужна пара», «Антон, сколько можно затворничать», «Антон, установи такое приложение, зарегистрируйся в этаком сервисе, поезжай в тот круиз, купи эту путевку»... Этого зуда было так много, и так часто шли эти разговоры, что в какой-то момент их постиг неизбежный в такой ситуации рок: стать белым шумом, фоном жизни.

Но вдруг, с неделю назад, что-то ёкнуло в сердце Антона. Засвербила в мозгу мыслишка, сама, отдельно от мольб матери, друзей и коллег. Немедленно собраться и рвануть в Гуш-Дан, чтобы там в грядущий уикенд, средь солнечного израильского ноября, отметить День Грибов: вместе с праздничной пестрой толпой принять участие в знаменитом Грибном Шествии, пройдясь между невысоких белых баухаусных домов по улице Бограшов, танцевать там и воспевать там на всех известных языках оды грибам.

Кстати, о грибах. Антон оглядел видовую площадку, на которой сидел. У левого края, за стволом мохнатой от старости пальмы, стояли несколько небольших колоний. Все еще пребывая в состоянии приятной задумчивости, и навеянной ветром и морем созерцательности, Антон неспешно подошел к ним, на ходу снимая с картонного кофейного стаканчика пластиковую крышку.

В бортовом журнале по пути в Гуш-Дан Антон прочел о том, что израильские грибные колонии получили приз за промышленный дизайн. Дома, на Урале, по внешнему виду колоний казалось, что они были прямыми потомками старинных мусорных баков — металлические громоздкие конструкции, грязные, расцарапанные вандалами. Чтобы подойти к ним и выбросить что-то, непременно нужно обойти либо лужу грязи либо яму пыли, в зависимости от времени года. Израильские колонии больше напоминали экспонат какого-то футуристического музея. Их стенки были изготовлены из прозрачного микофобного материала, и можно было наблюдать, как живет колония. Пожалуй не будет преувеличением сказать, что они были больше похожи на аквариум, чем на урну.

Слева стояла самая крупная колония — пластиковая. Это был неправильный несимметричный многогранник, каждая грань которого была сложной геометрической формы. Весь корпус этой колонии напоминал фасеточный глаз мухи или стрекозы, пораженной причудливой генетической мутацией. В преломляющемся из-за этих граней свете можно было наблюдать за жизнью грибов. Толстый слой серого порошка похожего на пыль покрывал всё дно. В некоторых местах он бугорился — скорее всего, это медленно перерабатываемый плотный пластик. То тут то там торчали пучки тонконогих грибов с аккуратными, похожими на шапочки гномов серыми и белыми шляпками. Антону показалось остроумным сравнение грибов с гномами — они ведь тоже трудились без устали, и как гномы из тяжело добытой руды изготавливали изысканные украшения, так и грибы из мусора, создаваемого человечеством, производили чистейший и вкуснейший кислород. Вот из одной из верхних граней выходил небольшой изящный раструб, похожий на рожок старинного патефона. Он сочленялся с находящейся внутри колонии прозрачной коробкой, внутри которой можно было рассмотреть сложную систему клапанов. Из раструба бесшумно сочился кислород. Антон вспомнил как, когда он еще был ребенком, в одном из районов соседнего Екатеринбурга зародилось движение снифферов, очень быстро распространившееся по всему миру. Он и сам лет в четырнадцать пару раз пробовал сниффинг. Воспоминания о первом разе были яркие, будто бы это было вчера.

Было солнечное утро, может быть, даже день. Школьный год кончился, и дни проходили либо в бездельной активности во дворе, либо, если позволяли родители, в онлайн-играх. В тот день летняя скука городских окраин была особенно невыносима. Солнце пекло напропалую, его свет делал двор необычно ярким и пестрым: серые панельки, оказывается, были почти белыми, небо ярко-синим, исполосованный протоптанными тропинками газон насыщенно зеленым. Лишь тишина двора, его характерная для рабочих будней безлюдность, и каникулярное ничегонеделание наводили уныние.

Его сосед Али уговорил его попробовать. «Я тысячу раз пробовал, это вообще безвредно — чистый кислород, чистый кайф». В их дворе стояли старые металлические колонии, крашенные серым, местами облупленные. На колонии картона баллончиком был нарисован полукруг с палочкой, что-то вроде раскрытого зонтика, и подписано «БОГ ЕСТЬ ГРИБ». Другой краской и другим почерком были еще начертаны ругательные слова, и неумело намалеван логотип местного хоккейного клуба. Али подошел к выхлопному раструбу, из которого неслышно выходил воздух, наклонился к нему, почти вплотную поднес приоткрытые губы, и резко сделал короткий вдох. Несколько секунд он стоял, задержав дыхание, потом выдохнул, и лицо его озарилось счастливой улыбкой, под стать этим солнечным панелькам, небу и газону.

Антон точь-в-точь повторил весь ритуал. Когда же он, почти касаясь ртом грубого металлического раструба, сделал короткий и резкий вдох, то даже не сразу понял, что произошло. Казалось бы, обычный чистый воздух, но голова слегка закружилась, и на мучительно короткое мгновение все его существо наполнилось эйфорией. После того случая, Антон еще только раз занимался сниффингом, тоже в компании приятелей и подруг, и тоже от нечего делать. Но сказать, чтобы его тянуло это делать — нет, он не мог этого сказать. Как будто бы одного раза было вполне достаточно.

Сейчас, вспоминая тот день, он грустно ухмыльнулся. Это была хорошая грусть взрослого человека, теплое чувство нескладной юности, одновременно состоящее с одной стороны из тоски по молодому телу и ощущения длинной жизни впереди, а с другой — из облегчения от того, что это время биологической, психологической и социальной несвободы безвозвратно прошло.

Антон бросил в расположенный сверху приемник крышечку от кофейного стакана. Она мягко спланировала на дно колонии, подняв облако серой пыли. Можно было видеть, как быстро крышка утопает в этом чудном грунте, и как быстро он ее начинает разъедать. Осели поднятые падением частицы, и полностью скрыли белый пластик. Через считанные секунды он превратился в еще один бугорок в этом таинственном рельефе, так похожем на лунный.

Он вдохнул полную грудь влажного прохладного воздуха, посмотрел последний раз, насколько похож этот морской воздух на пар или даже дым, когда он в свете прожектора, и не спеша, расслабленной походкой курортника зашагал в сторону своего отеля.

По телу Антона как будто шел электрический ток. Он чувствовал приятный зуд в руках и ногах. Он чувствовал свою абсолютную уместность, то есть осознавал, что он там и только там, где и должен сейчас быть. Словно какой-то поток, которому не нужно сопротивляться, нес его в неизвестном, но однозначно правильном направлении. Что-то отдаленно похожее на это ощущение он испытывал, когда оказывался в положении, в котором ни на что не мог повлиять, и оставалось только плыть по течению. Вроде как в ситуациях непреодолимой силы. Например, если из-за нелетной погоды на несколько часов становишься узником аэропорта. С одной стороны, неприятно, а с другой — ничего не поделаешь, судьба. Ты просто заложник обстоятельств, и как бы сам себе не принадлежишь. И вот это чувство — отсутствия ответственности за свою жизнь — это приятное чувство. Райская бездумность, блаженное самозабвение.

Что-то подобное, но в несколько раз сильнее, происходило с Антоном сейчас. Это был не просто легкий кайф ведомого, это был благоговейный восторг от ощущения, что рядом есть ведущий.

Несмотря на такую кутерьму из чувств и ощущений, на небывалую эйфорию, наполнившую все тело, он, очутившись в гостиничном номере, смог безболезненно и, главное, быстро заснуть.

Встал Антон без будильника в шесть утра, разбуженный ранним ближневосточным восходом, полный сил и непреходящего с вечера восторга. Шествие начиналось в девять на набережной, но хотелось скорее что-то делать прямо сейчас, а не то, казалось, из кончиков пальцев посыпятся искры. Впервые за многие годы Антону по собственной воле захотелось принять бодрящий холодный душ. После того, как целых пять минут его, словно иглы, кололи ледяные струи, стоя перед зеркалом и докрасна растираясь полотенцем, он смотрел на свое отражение, и не верил, что это он. Этот светящийся, деятельный, полный сил человек, знающий свое предназначение и во что бы то ни стало намеренный его исполнить — он ли это? Молодой человек в зеркале улыбнулся ему и подмигнул. «Да, это я». А теперь бегом на завтрак.

В ресторан отеля он вошел самым первым, прошел мимо выпечки и сладостей прямо к фруктам и секции здорового питания. С небывалым аппетитом съел кашу с курагой и домашний йогурт с изюмом. За чашкой кофе он внезапно понял, что совершенно невозможно добираться к месту сбора на набережной в такси или на автобусе. Это просто неприемлемо — сидеть драгоценные 15-20 минут, совершенно ничего не делая. Его просто-напросто разорвет изнутри! Поэтому прямо тут же, за завтраком, он зарегистрировался в городском велопрокате и забронировал велосипед неподалеку от отеля.

После завтрака он стремительно поднялся в номер и переоделся в удобные шорты и легкий свитер. Достал из чемодана похожий на грибную шляпку серый колпачок — традиционный праздничный головной убор Дня Грибов. И переполняемый энергией помчался вон из отеля к велосипеду.

Утренняя поездка была волшебна. С моря несло ночным холодом, бледное солнце уже светило, но еще не грело. Антон что есть силы, крутил педали, и прохладная мокрая взвесь морских капель сыпала ему в лицо будто мелкий дождик. Кончился променад, и он въехал в переулки арабского портового города. Справа желтела стена старого мусульманского кладбища, слева — христианского. Вот начался прибрежный парк. Обычно он полон местными жителями, и до поздней ночи окутан дымом мангалов и кальянов, но сейчас лишь несколько человек выгуливают своих собак в тишине, нарушаемой лишь слабым прибоем. Антон поднажал на педали, и уже через несколько минут въехал в старый порт, казавшийся особенно шумным на контрасте с безлюдным парком. Здесь бурная жизнь началась еще до рассвета, рыбаки продавали утренний улов любителям свежих морепродуктов, грузчики бегали с лодок на пирс и обратно, прямо на земле молодые девушки и парни сортировали добычу, отбирая любимых туристами креветок. Торговое столпотворение немного замедлило велосипедиста, но вот осталась справа старая османская мечеть, и впереди начиналась длинная и широкая набережная, наполнявшаяся постепенно народом. Лишь единицы двигались во встречном направлении, в основном — совершающие утреннюю пробежку. Основная же масса людей двигалась на север в сторону улицы Бограшов и чем далее, тем плотнее казался поток людей. В какой-то момент, Антон осознал, что не может ехать на велосипеде быстрее, чем идут люди и, оставив его, присоединился к толпе в серых колпачках.

Автомобильное движение было перекрыто, и на дороге, свободной от машин, стояли большие самодельные передвижные платформы, оформленные одна другой необычнее.

Прежде всего внимание привлекала циклопическая конструкция, состоящая из трех сцепленных между собой платформ, на каждой из которых был воссоздан характерный рельеф колонии, со всеми неровностями и бугорками, и растущими отовсюду тонконогими грибами. Первая платформа символизировала колонию по переработке пластика и люди, стоявшие на ней, изображали соответствующий тип мусора. Кто-то был замотан в полиэтилен как мумия, кто-то сделал себе костюм из скотча, у кого-то было платье из одноразовой посуды. Далее следовала вторая колония — картонная. Здесь посреди платформы возвышался самый высокий холм, на котором в окружении фигур грибов и акустических колонок стоял диджей в костюме, сделанном из газет. Он пританцовывал в такт динамичной музыке, которую Антон мог слышать только, если сильно постараться, потому что этого количества колонок явно не хватало на это количество людей. Наконец, на третьей платформе была колония органики, и здесь у участников шествия были самые веселые и яркие наряды — фруктов и овощей. Особенно забавно было смотреть, как люди в ростовых костюмах бананов и огурцов пытаются танцевать в такт музыки с платформы картона и при этом сохранять равновесие.

Антон не успел поразмыслить над тем, как этот длинный автопоезд сможет вписаться в поворот с набережной на улицу Бограшов. Его внимание привлек стоящий за ними оранжевый грузовик со странным контейнером вместо кузова. Странным контейнер был потому, что с заднего торца он был скошен и имел какую-то непонятную приставку с пневматическими механизмами. На боку была какая-то надпись на иврите. Антон навел на нее камеру и прочел перевод: «Так выглядел мусоровоз. Стандартная городская модель». На крыше контейнера стояли цветные прожектора и лазеры, чьи лучи были видны даже в этом утреннем свете. Сейчас даже сложно поверить, что такие монстры, набитые человеческим мусором, свободно разъезжали по городам, разнося вонь и заразу...

За мусоровозом стояла отполированная до блеска раритетная пожарная машина, на ее крыше за пультом тоже играл диджей, а на боковых площадках, на которых в старину ездили пожарные в начищенных медных касках, сейчас танцевали девушки.

На свободном пространстве между платформами формировались группы — обязательно с флагами и транспарантами. Здесь были учащиеся школ и университетов, работники коммерческих компаний, члены разнообразных религиозных сообществ, гости из других стран, размахивающие своими национальными флагами, представители самых разных меньшинств, оркестр барабанщиков и духовой оркестр, и еще огромное количество группок людей, чью принадлежность Антон не смог определить по флагам, плакатам и внешнему виду. До начала праздничного шествия оставалось еще сорок минут. На набережной царила какофония: гвалт толпы, громкая электронная музыка, прерывистая барабанная дробь, и даже, несмотря на ранний час, хлопки открывающихся бутылок игристого вина. На некоторое время Антон растерялся, и было от чего. Народ на набережной из беспорядочной толпы распределялся по тематическим группам и передвижным платформам. Каждый находил по каким-то признакам «своих» и примыкал к ним. Антон судорожно начал искать глазами компанию, к которой можно было присоседиться во время шествия.

Вдруг кто-то схватил его за руку и потащил через толпу в конец колонны. Не сопротивляясь и стараясь не притормаживать, он покорно последовал за похитителем. Точнее, за похитительницей. Он не видел ее лица, а только красивую тонкую руку нежного абрикосового загара, черное платье-сарафан в мелкий белый горошек, свободно сидящее на тонких бретельках на красивых гладких плечах, и розовые волосы, забранные в хвостик. От быстрой ходьбы хвостик раскачивался как маятник в руках гипнотизера и с каждой фазой взору Антона открывалась ее тонкая шея. Его сердце учащенно билось, но не от испуга, а от того, что свершалось что-то очень важное. Что-то такое, что его мозг еще не осознал, но его тело уже поняло и приняло. «Вот оно! Вот оно! Вот оно!» только и крутилось у него в голове, и тут же он мысленно захохотал: «Как тогда! Совсем как тогда!» Точно так же его разум вел себя «тогда», когда он лишался девственности. Это была сокрушительная победа природы над цивилизацией, полчища гормонов, копившиеся годами и, казалось, ждавшие этой минуты, вырвались на свободу необузданной ватагой, и не оставили ни единого шанса своим оппонентам — мыслям. Выстояла только одна. «Я делаю это! Я делаю это! Я делаю это!» — носилась она по кругу в опустошенном и поверженном разуме. Сейчас, следуя за розововолосой незнакомкой, Антон испытывал более сложный комплекс эмоций. Но главное было, пожалуй, то, что он ощущал, что прилетел сюда за этим, и это начало происходить. Он идет по Пути, и идет в правильном направлении.

Загадочная незнакомка привела его к небольшой группе людей в самом конце набережной, за последней передвижной платформой, которые собирались под легко узнаваемым шведским флагом — желтым крестом на синем фоне. Здесь они остановились, девушка наконец повернулась, и Антон смог увидеть, что, несмотря на девичью легкость походки и в целом какую-то юношескость образа, она, пожалуй, была его ровесницей — 33-35 лет. Понять это было практически невозможно, поскольку ее лицо, как пишут в книжках, «дышало свежестью», это можно было только почувствовать. Во взгляде ее серьезных серых глаз неуловимо читалось что-то, что появляется лишь к определенному возрасту... Наверное, это было сочетание волнения и покорности судьбе, и еще то осознание, которого нет у совсем молодых, осознание конечности времени и возникающая от этого осторожность что ли, и неготовность крупно рисковать, идти ва-банк.

— Я Ева, и мне почему-то кажется, что ты должен идти с нами, — сказала она на беглом глобише. Ее голос был низким для девушки, и со странной, приятной хрипотцой.

— Я Антон, и мне тоже так почему-то кажется, — улыбнулся Антон в ответ.

Ева наклонила голову и потрясла своими розовыми локонами, как бы поражаясь самой себе:

— Боже, честное слово, я не знаю, что я делаю и почему... Это странно, да?

— Нет-нет, — поспешил ее заверить Антон. — Точнее, обычно да, но именно сейчас нет, не странно. Я ведь ждал тебя.

Ева подняла взгляд и посмотрела глаза в глаза. Как в ускоренной съемке, пролетели по ее лицу, сменяя друг друга, эмоции недоверия, удивления и, наконец, соучастия.

— Ты тоже почувствовал зуд?

Он кивнул:

— Я прилетел сюда за этим.

В этот момент изо всех громкоговорителей заиграла торжественная музыка, и дикторский голос сначала на иврите, а потом на глобише торжественно объявил начало шествия. Колонна двинулась, но вся шведская группа еще десять минут стояла, выжидая пока тронутся все платформы и люди впереди, и конечно, пока в поворот впишется трехсоставный автопоезд.

Антон и Ева молчали, смотрели не друг на друга, а вперед. Антон наощупь взял руку Евы в свою, и так они, как пара, которая уже много лет вместе, и в которой партнеры воспринимают друг друга как неизменную данность, тронулись вместе со всей процессией, окруженные шведскими друзьями Евы, которые нет-нет да бросали на пару удивленные взгляды. Наверное, им со стороны казалось, будто Ева нашла здесь какого-то своего старого и близкого знакомого, с которым, скорее всего, договорилась встретиться заранее. К счастью, объяснения, которые несомненно привели бы в этой ситуации к непониманию и, возможно даже, к общественному остракизму, дать было невозможно — вокруг со всех сторон орала музыка и пели люди. Вдоль дороги по тротуарам стояли зрители, из каждого окна торчали любопытные головы, и все они оказывали поддержку шествию, создавая тем или иным образом шум. Вдруг из громкоговорителей послышались вступительные аккорды «Грибной песни». Все диджеи на всех платформах выключили свою музыку, и многотысячная толпа хором вместе с артистами первой величины, которые совместно записали эту песню, запела слова, знакомые каждому.

«Мы — дети Земли, мы приходим и уходим, оставляя следы, которые стирает время. Мы — дети Земли, и делим нашу голубую планету с другими. Мы — дети Земли, мы ищем гармонию, и находим ее в природе, которая так щедра к нам. Спасибо, природа, спасибо, люди, спасибо, Земля, за грибы. Чисты леса и чисты океаны, чисты поля, и воздух чист. Мы дети Земли, мы создаем гармонию, мы не оставляем следы. Спасибо, природа, спасибо, люди, спасибо, Земля, за грибы».

С последним аккордом песни началась настоящая вакханалия: все диджеи включили каждый свою музыку, люди из окон стреляли хлопушками с конфетти, участники шествия кричали и до красноты хлопали в ладони. Стоял невероятный гвалт. И именно посреди этой какофонии Ева повернулась к Антону, притянула его голову к себе и поцеловала долгим и мягким поцелуем, чем окончательно запутала своих друзей, но в экстазе и эйфории, им было не до выяснения личности незнакомца и обстоятельств, в которых Ева с ним встретилась.

Когда спустя какое-то время химическая реакция прекратилась, а по тому шквалу эмоций, который бушевал в эти секунды в Антоне, этот поцелуй был именно химической реакцией, Ева перевела дыхание, и сказала, как будто заканчивая какой-то давно начатый разговор:

— А наш сын будет...

И Антон подхватил так, что закончили хором:

— ...поселенцем!

***

Удивительное дело — счастливый брак. В нем происходят странные вещи с пространством и временем. Вы перемещаетесь по свету, летаете из Москвы в Стокгольм и обратно, ездите на машине в теплые края в отпуск, преодолеваете тысячи километров, чтобы присоединиться к волонтерскому пожарному движению. Тушите огонь в Австралии, Сибири, Амазонии. Вы лучше узнаете друг друга. Ведь вы прожили целую жизнь до знакомства. Ей больше нравится Rolling Stones, ему — the Beatles. Обоим — Дэвид Боуи. Оба занимались в юношестве игрой на гитаре, сниффингом и парусным спортом. Он показал ей уральский рок. Она ему — шведский поп.

Ваш сын растет и делает первые успехи в школе. Ему, конечно, легко даются языки, ведь у него два родных — шведский и русский. И вдруг ваши друзья поздравляют вас с десятилетием совместной жизни. Как так? Антон смотрел влюбленными глазами на Еву. Каждая черточка ее лица, каждая ямочка ее тела, была ему досконально знакома, и все равно — свежесть чувств не пропадала с годами и расстояниями.

Странное дело — счастливый брак. Вы меняете работы, места жительства, привычки. Вы даже терпите вместе смертельную опасность в очередных летних лесных пожарах. Вы следите за успехами сына, у него призвание к агрономии. Он пишет научную работу о сельском хозяйстве на сложных грунтах. Ева смотрела на Антона как тогда, в тот первый раз, в Гуш-Дане. Она испытывала неописуемое спокойствие, будучи уверенной в предначертанности их встречи и их отношений. Она никогда не уставала от него, любила его странное и неуклюжее чувство юмора. Она любила, когда он в Москве превращался немножко в другого человека, потому что говорил на родном языке. В более деятельного, разговорчивого. Ева улыбалась. Ей нравилось наблюдать, когда Антон с Эриком говорили между собой по-русски. Она многое понимала, почти все, но они не знали об этом. Однажды они обсуждали по-русски, как отмечать ее юбилей, думая, что она не понимает. Что же это было? Пятьдесят лет? Да, пожалуй. Ей стоило большого труда изобразить удивление и восторг, когда муж и сын, стоя рядом, и подталкивая друг друга вперед, как школьники, сообщили ей о том, что ее юбилей они отметят в Гуш-Дане.

Великое дело — счастливый брак.

Расстояния и годы сжимаются в шарик континуума, чтобы получилась черная дыра, из которой не выходят счастье и удивление, и радость, и ощущение судьбы. И когда кто-то из внешнего мира, из обычной Вселенной, которая живет по своим обычным законам времени и пространства, вдруг поздравляет вас с серебряной свадьбой, остается только посмеяться и пожать плечами. Двадцать пять лет? Мы и не заметили.

Тёмное дело — счастливый брак.

***

Май. Средняя Азия. В степи быстро светает. Тишину нарушает только ветер, который шелестит по траве и качает желтые и лиловые головки маленьких цветов. Эти цветы часто-часто виднеются среди охристо-зеленой травы и заполняли бы всё до самого горизонта, если бы это весеннее буйство природы не прерывал серый и бездушный бетон. На этом огромном каменном cером поле раскиданы будто как попало кубики зданий и технических сооружений, словно какой-то ребенок-великан разбросал игрушки. Довершал схожесть с комнатой мальчишки находящийся в центре звездолет. Металлическая махина отбрасывала такую широкую тень, что многочисленным собравшимся несмотря на солнечное и безоблачное весеннее утро, даже не нужно было щуриться и прикрывать рукой как козырьком глаза, чтобы свободно раглядывать многочисленные детали корпуса корабля.

Зал церемоний занимал весь верхний этаж в здании, стоявшем на почтительном расстоянии от гигантских турбин звездолета. Одна из стен была полностью прозрачной, с видом на стартовую площадку. К этому панорамному окну было не протолкнуться, столько людей уже заняли здесь места. Еще больше стояли в зале небольшими семейными группками. Родители, младшие братья и сестры пришли проститься и проводить в путешествие в один конец первых поселенцев.

Антон, Ева и Эрик стояли у дальней стены. Они молчали, все уже было сказано и проговорено тысячу раз. Возможно, для кого-то путь, начертанный судьбой, извилист и трудно читаем. Но этих троих в этот конкретный зал в этот конкретный день вела прямая магистраль предопределения, и все трое это чувствовали и знали. Ева с улыбкой гладила по щеке сына — высокого юношу, с прекрасными физическими данными, с первого раза прошедшего все тесты и сдавшего все испытания, необходимые для того, чтобы стать поселенцем. Он улыбался одними губами, одну руку положил на плечо Антону, другую держа на талии Евы. Все трое испытывали печаль от неизбежного расставания навсегда. Все трое знали, что так надо, что так было уготовано.

— Что ж, сын... — Антон поймал себя на мысли, что последние дни перед стартом, когда казалось бы он должен был волноваться и испытывать калейдоскоп сложных и противоречивых чувств, он напротив, провел в каком-то безэмоциональном отупении, словно зомби совершая все требующиеся от него действия. И даже сейчас, когда счет времени, когда он может видеть, слышать, обнять своего сына, пошел на минуты, он не мог стряхнуть этого странного оцепенения. Возможно, мелькнула другая мысль, так и должно быть. Возможно, это и должно происходить внутри человека, исполняющего свое предназначение.

— Хотелось бы, чтобы вы поскорее наладили там связь...

Эрик с той же печальной улыбкой пожал отцу плечо:

— Мы уже про все это говорили, папа.

— Конечно, конечно... Это годы...— запнулся Антон, и совсем беспомощно добавил: — Я хотел бы увидеть внука хотя бы на экране...

Ответом было еще одно беззвучное пожатие.

Ева молчала. Она всегда была более сдержанной из них двоих. Ее глаза были сейчас сухи, ни намека на слезы. Более того, они даже как будто горели каким-то религиозным исступлением.

Резко и громко прозвучал сигнал подготовки экипажа. И хотя все знали, что это вот-вот должно произойти, что время не может застыть, и момент расставания так или иначе наступит, все равно бездушная команда казалось неожиданной.

Эрик обнял родителей и сильно поцеловал в щеку сначала Еву, потом Антона. И двинулся в своей красивой серой униформе к выходу на посадку в шаттлы, соединяясь с другими молодыми людьми и девушками в этом движении. Через десять минут в Зале церемоний не осталось никого в серой униформе. И хотя по логике помещение должно было от этого запестреть в обильном разноцветье одежды провожающих, ощущение было прямо противоположное — будто что-то цветное и яркое покинуло зал, а блеклое, наоборот, осталось.

Дрожь наполнила все вокруг. Дребезжало все здание. Было практически невозможно смотреть на то, как медлительно отрывается от земли звездолет, настолько ослепительное пламя вырывалось из-под него. Многие родители надели темные очки, кто-то просто щурился от невыносимого света. Антон прикрыл глаза рукой, но все равно они сильно слезились. Он зажмурился, и через плотно сжатые веки полились к подбородку соленые ручьи. И не было никакого желания и никаких душевных сил разбираться — происходит это от света или от чувств, которые внезапно вспыхнули, словно до этого были сдерживаемы какой-то неведомой внешней силой.

Из динамиков, заглушая дребезг здания, заиграл гимн Земли. Корабль поднимался все выше, превращаясь в огромное ослепительно белое пятно. А после этого без паузы и не совсем понятно по какой причине зазвучала «Грибная песня». И хотя Антону было почти физически больно шевелиться он шептал вместе со всеми вокруг знакомые с детства слова. «Мы дети Земли, мы создаем гармонию, мы не оставляем следы. Спасибо, природа, спасибо, люди, спасибо, Земля, за грибы».

По дороге в аэропорт они молчали, думая каждый о чем-то своем. Когда корабль, унесший Эрика в своем гигантском чреве среди тысяч других молодых людей, превратился в неразличимое пятнышко на небосклоне, в Зале церемоний не было эйфории и оваций, несмотря на бравурную музыку, нескончаемо лившуюся из динамиков. Люди парами, семьями тянулись к выходу, в основном молча. Антон и Ева не были исключением. Не проронив ни слова, не сговариваясь они пошли к выходу, молча сели в такси, и так ехали несколько часов — молча, глядя каждый в свое окошко. У выхода на посадку, они сидели рядом, ожидая рейс. Ева сидела прямо и глядя куда-то перед собой. Антон, облокотившись на колени, бездвижно созерцал носки ботинок. Наконец, он выпрямился и повернулся к Еве. За последние несколько часов он передумал слишком много мыслей, и совершенно не понимал, как подступиться к тому, что он хотел сказать.

— Знаешь... — сказал он не столько для того чтобы с чего-то начать разговор, сколько для того чтобы привлечь внимание жены. Но Ева, не повернув головы в его сторону, вскинула предупреждающе руку:

— Не продолжай. Не надо.

Он смотрел с недоумением на ее гордый профиль, и пытался разглядеть в ее очертаниях, в этой открытой длинной шее, в светлых ресницах, в серых роговицах глаз, в правильной форме маленького уха, то, что он так любил все эти годы. И не мог. Это была как будто какая-то другая женщина, совсем незнакомая, которая даже пахла как- то не так, как та, с которой он прожил столько лет. Антон отвернулся и снова направил взгляд в пол.

— Я, наверное, останусь в Москве.

Молчание, кажущееся бесконечным. Наконец, Ева ответила: — Когда вернусь, я отправлю тебе контейнер с твоими стокгольмскими вещами.

После приземления в Москве, Ева направилась на пересадку, а Антон на выход в город. Они сказали друг другу «До свидания» и больше не виделись.