Симфония глухого зеркала

В бескрайнем океане Великой Пустоты, где само время замерло в ожидании своего рождения, вечно висели исполинские медные Весы Равновесия. Их коромысло, выкованное из остатков звездного ветра, дрожало под тяжестью двух сущностей, чье противостояние длилось столько, сколько существуют сами мысли.

На правой чаше, в ореоле белого сияния, возвышался Арев. Его волосы, подобные расплавленному серебру, струились вниз, касаясь холодного металла чаши, а глаза, лишенные зрачков, светились чистым, беспощадным светом истины, не знающей сомнений. Он был воплощением Добра, но в его праведности не было тепла — лишь ледяная уверенность в том, что всё, что не является светом, должно быть истреблено.

На левой чаше, окутанный мягким фиолетовым туманом, застыл Эсмерай. Его кудри, черные, как недра погасшей звезды, мягко обрамляли лицо, полное вечной меланхолии, а в глазах, напоминающих ночное небо над забытой планетой, отражалась вся глубина и сложность мироздания. Он был воплощением Тени, тишины и того необходимого финала, который дает смысл любому началу.

Арев в очередной раз вскинул голову, и его ослепительный свет ударил по чаше Эсмерая, заставляя ту мелко вибрировать. Он говорил о чистоте, о мире без греха, о бесконечном дне, где ничто не может скрыться от его ока.

Эсмерай долго молчал, слушая ядовитое торжество брата, а затем медленно поднял руку, пропуская сквозь пальцы черные пряди волос, которые казались живыми в этой мертвой тишине. Его голос прозвучал не как приговор, а как глубокий, печальный вздох самой Вселенной:

— Ты поешь о чистоте, Арев, но твоя песня — реквием по жизни, которой ты не понимаешь. Послушай же историю, которую я хранил в складках своего плаща с тех пор, как первая звезда прорезала мрак. В одном далеком мире, когда он был еще юн и полон надежд, люди воздвигли город из прозрачного хрусталя и назвали его Оризией. Жители Оризии так боялись теней, что молились только тебе, Арев. Они просили о вечном солнце, о дне без конца, о свете, который пронзил бы каждую щель, каждое сердце. И великий дух, подобный тебе, услышал их. Он остановил их светило в зените. Сначала Оризия ликовала. Праздники длились месяцами, хрусталь зданий сиял так, что город казался упавшей на землю звездой. Но вскоре радость сменилась тихим ужасом. Люди перестали спать, ибо сон — это дар моих сумерек, и без него разум начал превращаться в выжженную пустыню. Матери не могли убаюкать детей, ибо те не знали покоя темноты. Глаза жителей начали слепнуть от вечного блеска, и они перестали видеть лица друг друга, различая лишь яркие пятна. Земля под их ногами стала твердой, как камень: влага ушла, не имея возможности спрятаться в прохладе ночи, и корни деревьев высохли, превратившись в хрупкую пыль. Даже любовь в Оризии исчезла, ведь она требует тайны, требует укромного уголка, где двое могут быть скрыты от посторонних глаз. Без моей тени их мысли стали плоскими и прозрачными, в них не осталось глубины, не осталось мечты, ибо мечта рождается только там, где есть недосказанность. Город превратился в кладбище из блестящего стекла, где безумцы бродили среди мертвых садов, проклиная свет, который они когда-то боготворили. Я пришел туда последним. Я не нес смерти — я принес им Первую Тень. Я укрыл их своим плащом, и только тогда земля вздохнула, вода вернулась в колодцы, а люди впервые за столетия закрыли глаза и увидели сны. Я — не враг жизни, Арев. Я — её колыбель. Твой свет дает форму, но моя тьма дает содержание. Ты — контур, но я — та глубина, которая наполняет этот контур смыслом.

Эсмерай замолчал, и тишина в Пустоте стала почти осязаемой.

Казалось, Весы на мгновение замерли, обдумывая его слова.

Но Арев лишь сильнее сжал кулаки. Его лицо исказилось в гримасе презрения, а белые волосы вспыхнули с такой силой, что медная чаша под его ногами начала плавиться. Он залился звонким, режущим слух смехом, который разрывал ткань пространства, как острый клинок.

— Красивая ложь, Эсмерай! — выкрикнул Арев, и его голос гремел, как обвал в горах. — Ты просто пытаешься облагородить свою суть. Твоя притча — лишь оправдание для воров, убийц и лжецов, что прячутся в твоей темноте. Посмотри вниз: кто наставляет героев? Мой луч! Кто ведет заблудших? Мое пламя! Ты — вечный проигравший, Эсмерай. Каждая сказка заканчивается тем, что тьма рассеивается, и я стою на вершине, торжествующий и чистый. Ты — лишь задержка перед моим окончательным триумфом, и я клянусь, что скоро выжгу тебя из памяти этого мира, не оставив ничего от твоей жалкой тени!

Слова Арева, полные слепой ярости и непоколебимого высокомерия, стали последней каплей.

Эсмерай почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Его вековая меланхолия сменилась ледяным, тихим гневом существа, которое осознало, что его жертва и мудрость никогда не будут оценены. Впервые за вечность он не опустил взгляд. Его черные кудри взметнулись, окутывая его чашу густым, непроницаемым мраком.

— Если ты хочешь мира без тени, — прошептал Эсмерай, и его шепот был страшнее крика Арева, — то попробуй удержать его один.

Эсмерай резким движением схватился за массивные цепи своей чаши и со всей силы рванул их вниз, вкладывая в этот рывок всю тяжесть накопленной печали.

Весы Равновесия содрогнулись. Медное коромысло издало душераздирающий скрежет, похожий на стон умирающего бога.

Арев, не желая уступать, навалился всем своим весом на свою сторону, пытаясь придавить брата мощью своего сияния. Пространство вокруг них начало рваться. Золотые и черные искры сталкивались, порождая вспышки, которые стирали само понятие верха и низа.

В безумном порыве доказать свою исключительность, оба брата совершили одновременный, сокрушительный рывок. В этот миг раздался звук, ознаменовавший конец эры. Хруст. Центральное коромысло Весов, не выдержав чудовищного напряжения двух абсолютных, но несовместимых сил, разлетелось на миллионы раскаленных медных осколков. Опоры больше не было. Цепи лопнули, и чаши исчезли, растворившись в хаосе.

Арев и Эсмерай оказались в свободном падении.

Падая в бездонную пропасть, где не было ни света, ни тьмы, Арев с ужасом почувствовал, как его ослепительное сияние начинает меркнуть и рассеиваться, ведь свету не от чего было отражаться, не с чем было бороться. Его белые волосы тускнели, становясь серыми.

Эсмерай же чувствовал, как его суть распадается на бесформенные клочья, ибо без света, который давал ему форму и границы, тень превращалась в ничто.

В последние мгновения этого бесконечного падения их тела сблизились.

Арев и Эсмерай посмотрели друг другу в глаза — голубое небо встретилось с черной бездной.

В этом последнем взгляде не было больше ненависти, лишь леденящее душу осознание того, что они разрушили единственный фундамент, на котором могли существовать.

Их волосы — серебро Арева и полночь Эсмерая — переплелись в одно целое, создавая странный, пепельный узор.

Они обняли друг друга не в любви, а в общем падении, превращаясь в единую серую массу, которая мгновенно растворилась в пустоте.

Мироздание замолчало. Без равновесия исчезли и Добро, и Тень. Осталась только мертвая, бесконечная пустота.