Симуляция Разума

***

Обычный день сменялся на идентичный в следующем дне. Жизнь Арики напоминала день сурка: дом, школа, дополнительные занятия по гимнастике, и так по циклу уже несколько лет. Но Арика не жаловалась кроме первого, ведь проживать свои дни в доме, где каждое мгновение напоминает буквально борьбу за выживание, где малейшее проявление слабости приравнивается к поражению. Рука сама невольно тянется к повязке на лице, под которой отсутствовало глазное яблоко, выбитое куском стекла разбитой бутылки за жалкую попытку показать щенячью смелость.

Последнее занятие гимнастики по репетиции перед выступлением в школьном спектакле задержалось дольше положенного, потому медленно идя по нелюдимой улочке – сокращённому пути до нежеланного дома, Арика застала уже практически глубокую ночь, хотя время было только семь часов вечера. Небо было уже иссиня-черным, а мелкие вкрапины звёзд ненавязчиво поблёскивали в компании нового полумесяца, пробивающийся сквозь перину спящих облаков после изнурительного дня. Уличные фонари мало помогали освещать улицу, придавая больше жуткий оттенок таинственности и напряжения, а не служа путеводителем по дороге.

Арика не боялась темноты, но инстинкт самосохранения ненавязчиво игрался с струнками нервов, подсказывая, что не темнота главный страх – а то, что скрывается в ней. Поэтому, идя понуро опустив голову на свои туфельки, Парк шагала кротко, словно крольчонок, что учится ходить после появления на свет, чуть отталкиваясь от каблука обуви и делая выступ стопы на носке. Длинные волосы то безболезненно ударялись о спину, то на стороне чёлки лезли в глаз, заставляя вздыхать и раздраженно зачесывать её назад.

Арику учили смотреть под ноги, но никогда не учили смотреть вокруг, отчего под гнётом усталости, Парк пропускает один поворот на Восток в сторону дома. То ли нарочно, чтобы как можно дольше не появляясь дома, пока этот пьяный балаган не утихомириться к девяти часам вечера, то ли…

Был ли здесь когда-то поворот налево?

Арика останавливается на краю бордюра перед дорогой под неработающим светофором, подняв взгляд. Выточенный за года маршрут единственного пути заставляет Арику невольно выбиться из колеи, когда крутя головой по сторонам, промахнувшись в повороте, она оказалась в малознакомом районе, и спину щекочет накатывающие мурашки тревожности. Свет уличных фонарей обрывался в пару метрах, а очертания заброшенной части этого района внушало самые жуткие предположения того, что могло скрываться в этих забытых стенах, напоминающие заброшенный завод. Арика не припоминала, чтобы в её городе было хоть одно, да и пусть заброшенное, производство.

Но даже пугало не это: факт того, что если эта территория принадлежала бандам Якудзы, то Арика могла уже сама на себя наложить руки, а не судорожно прижимать маленький рюкзак ближе к себе, дергано оборачиваясь то назад, то мешкаясь на месте. И всё таки, что-то подсказывало ей идти дальше, ведь все дороги вели прямо, и если даже Арика пропустила один поворот, то уж точно по пути на север она выйдет в центральный район своего города, а оттуда будет выйти намного легче, чем плутать по мелким тропинкам, затерявшись в лабиринтах одного места на несколько дней. Поэтому, ускорив шаг, Арика привычно опустив голову, шла дальше, стараясь не отвлекаться от поставленной цели у себя в голове – свалить отсюда как можно скорее.

Чем Арика шла дальше – тем свет фонарей становился все тусклее, теряясь где-то позади, поэтому блеклый полумесяц служил единственным источником света, пусть и очень отвратительным, пока воображение само дорисовывало жуткие силуэты в старых разрушенных стенах завода, а за грязными разбитыми окнами – наблюдающие глаза за единственной живой душой в этом месте. И все же, озираясь по сторонам, Арика приметила для себя, какое же это место было старым для своего времени.

Массивные кирпичные стены покрыты серовато‑бурой патиной времени. Кладка осыпалась, обнажая внутренние слои раствора и ржавую арматуру. Узкие окна с выбитыми стёклами зияют тёмными провалами, а кое‑где уцелевшие рамы скрипят на ветру, издавая протяжный, жалобный стон, хотя ветра как такового и не было. В одних местах кровля провалилась внутрь, обнажая переплетение ржавых балок и прогнивших деревянных стропил. В других — покоробилась и вздыбилась, образуя причудливые волны из проржавевшего металла.

Единственное, что отвечало здесь за наличие руки цивилизации – наличие на крыши здания вышки связи, уходя далеко в облака, мигая ярко-красной вспышкой сквозь пелену тумана. Арика заметила не сразу, как она остановилась на половине пути, и скользя взглядом по старым руинам прошлого, смотрела на мигающий огонёк высоко в небе, словно зачарованная. В голове крутилась уйма вопросов: действующий ли это завод? Если да, где здешний персонал и охрана? Если нет, то почему сюда была проведена связь? За что она отвечает? Какие поддерживает сервера? А законно ли эта постройка вовсе?

Мимолетное проявление любопытства выбивает бдительность Арики, и то, что так следило за этим, дало о себе знать, заставляя хрупкий силуэт девчушки вздрогнуть всеми вибрами тела от громкого звука, напоминающий хлопок двух бетонных плит о землю. Арика опомнилась сразу: она здесь не одна. И неизвестное, что дало о себе знать, всё это время было здесь. Парк не хотела вдаваться в подробности, что именно это было, поэтому чудом не выронив свои вещи из рук, принялась как можно скорее бежать отсюда в обратном направлении, явно уже боясь не Якудза или разъяренной охраны, что могла бы быть здесь. А что-то более жуткого и опасного, скрывающего в здешних стенах забытого Богом отдельного мира.

Только вот, назад пути не было. Буквально не было. Арика ринулась обратно – а дорога до уличных фонарей сменилась на абсолютно незнакомый ей коридор заброшенного завода, идущий обрывом пола, так называемого потолка над этажом выше, в бездонную темную пропасть. Страх подступил мерзким комком к горлу на грани истерики. Арика не знала, что делать, и куда себя деть. Смотря через плечо, а далее – уже вокруг себя, она замечает, что вместо темной улицы, она находилась…внутри здания. Внутри того самого заброшенного завода, который только-только видела со стороны. А теперь – она внутри, хотя до этого была снаружи.

Она что, сходит с ума? Или умерла в то мгновение, а это – олицетворение Лимба?

Судорожно дыша, сдерживая любые попытки плакать, ведь слёзы – это показатель слабости, Парк отпрянула от края обрыва пола. Тьма, что скрывалась внизу, словно искушала окунуться в неё с головой, пока вокруг – царила неизвестность, хотя по всем законам жанра, всё должно быть наоборот. Арика решила поспешно найти выход: здешние коридоры переплетались между собой витиеватыми поворотами, что вели в разные отсеки. Первый отсек, к которому Арика спустилась по бетонной лестнице, перепрыгивая через пятые ступени, идущие обнаженной арматурой без бетона, чудом не застряв одной ногой в этих ржавых прутьях – Переработка.

Воздух был густым, пропитанным запахом сырости и старой смазки. Старые моторы в двигательные клапаны покрылись вековым слоем пыли, хотя под потолком до сих пор стоял осадок от выхлопов работающего механизма, как одного цельного организма. Громадные чаны были наполнены стоячей водой с пузырчатой пленкой, напоминая густую пену из блевотины, в которую засунь руку, и умрешь от количества бактерий в ней моментально. Конвейеры были остановлены в аварийном режиме, согласно выдвижным рычагам, ремни оборваны, цепи повисли, как подвешенные кишки. На стенах — выцветшие таблички с предупреждениями:

«ОСТОРОЖНО: высокое давление»

Арика судорожно сглотнула, держа одну ладонь у руки. Здешний воздух оседал плёнкой на легких и языке, отчего дышать было труднее, и у девчушки постепенно начинала болеть голова. Подступающая истерика и тревога сменилась немой пустотой неизбежного конца. Следуя через весь отсек вперед, лишний раз озираясь, перед Парк была массивная железная дверь, на удивление, оказавшаяся для открытия легче перышка синицы.

Просторное помещение с широкими воротами, распахнутыми в пустоту. Буквальную пустоту, к которой Арика не побоялась подойти, вытягивая руку, вздыхая сквозь стиснутые зубы. Невидимая стена черноты, в которую упёрлась её ладонь, вынуждая моментально её отдернуть. Судя по общему виду помещения, это был отсек погрузки.

Когда‑то здесь кипела жизнь: гудели погрузчики, грохотали контейнеры, раздавались команды диспетчеров. Теперь — это напоминало рабочее кладбище, судя по количеству не только мусора, но и рабочей одежды. Каски, робы рабочих, старые ключ-карты, одну из которых Парк даже поднимает, желая разглядеть по-лучше – фотография работника была обезображена здешней влагой, размывая его черты лица в жуткой гримасе, которая похоже, под определенным углом, шевелилась в жуткой насмешке и крике одновременно. Арика дернулась, выбросив ключ-карту подальше от себя, следуя дальше.

Деревянные поддоны заметно рассыпались за счёт отсыревшего дерева, металлические контейнеры покрыты слоем ржавчины. На полу — следы шин, впечатавшиеся в бетон, и разбросанные упаковочные материалы: смятые картонные коробки, обрывки плёнки, перекрученные стальные ленты. Удивительно, что скольким бы мелочам Арика не придавала виду, она так и не могла найти хотя бы одно упоминание даты существования этого завода, или хотя бы его работы.

На стенах — выцветшие схемы размещения грузов, цифры и стрелки, нанесённые мелом. Стационарные весы с разбитым циферблатом, старый диспетчерский пост с обвалившейся штукатуркой. Под потолком — гнёзда голубей; время от времени они взлетают с громким хлопаньем крыльев, нарушая здешнюю тишину. Арика подняла голову вверх, напуганная резким хлопком крыльев голубя, упавший из гнезда.

Подойдя ближе, чтобы подобрать птицу, голубь смотрел на неё своими глазами-бусинками не так, как обычная птица. Стеклянный взгляд мелких бусин выглядел неестественным, он не моргал, и не мотал своей крошечной головушкой. Когда же Арика подняла его в ладони, по ощущениям, он напоминал чучело: твёрдое, холодное, с мокрым липким оперением. Одно из крыльев было опущено от тушки, и посмотрев под его оперение, чтобы понять, сломала ли птица крыло – Арика увидела гнойную язву под суставом птицы, которую живьем поедали мелкие личинки мухи.

Парк аж вскрикнула от неожиданности, выронив птицу из рук, упавшая камнем вниз, в мгновение разбившись в кашеподобную субстанцию из внутренностей и перьев, словно голубя только-только перемололи в мясорубке. Арике с трудом удалось сдержать рвотный позыв, зажав рот руками, что она так старательно оттирала о подол школьной юбки. Прикладывая значительные усилия, чтобы переступить через эту кровавую субстанцию, Арика последовала прочь в обратном пути. Она даже не обернулась назад, чтобы заметить, как из этой субстанции голова голубя вылезла, считывая своими искусственными глазами-камерами движения заблудшей девчонки, издавая короткие, механические щелчки. Живой труп, работающий за счёт внутреннего механизма.

Арике казалось, что любая попытка найти выход отсюда – сильнее погружала её с головой в отчаяние. Ноги устали плутать по бесконечным старым коридорам, а зрение размывалось от обилия пыли и отсутствие нормального света, отчего в сумраке приходилось буквально угадывать, как ещё раз не удариться о ближайшую металлическую балку ногой или не споткнуться об штыки в полу, царапая светлую кожу и рвя одежду. Она тихо всхлипывала, утирая рукавом школьной матроски следы слёз с щеки. Это были не слёзы страха или отчаяния – а усталости и бессилия. Ровно такие же слёзы девушка проливала и дома, наблюдая за тем, какие ужасы происходили в родных стенах. Как отчим беспощадно бил её мать, а любая попытка защитить её оборачивалась ответными побоями. Арика перестала плакать навзрыд ещё в десять лет, и с того времени, любые попытки заплакать напоминали щенячий скулёж. Но сейчас, в стенах старого места, в которых Арика оказалась, плач был пустым звуком, на который не побьёт никто. Она одна – абсолютно одна в этом месте, что по сравнению с маленькой фигуркой казался больше всего мира.

Остановившись на бетонной лестнице, по которой Арика и поднималась, она перепрыгивает через отсутствующую ступень вверх, но не вписавшись в собственную силу, с кротким вскриком от удара ребер о бетон повисает половиной тела на ступени. Она царапает свои ладони о попытках зацепиться и оттолкнуться вперед, залезая обратно, однако её руки были слабыми даже вытянуть собственный вес, отчего Парк быстро теряет силу, и скользнув вниз, падает с лестницы на спину, издав болезненный стон от хруста позвонков в её спине и попавшей крошке мелких камушков в глаз, заставляя его болезненно слезиться и жмуриться.

Парк понадобилось несколько секунд, чтобы медленно перевернуться на бок, и утирая глаз о плечо, приподняв одну руку, разлепить ресницы, озираясь, куда она упала. По ощущениям, она будто бы упала на два-три метра вниз, но удивительно, что со своей комплекцией вообще осталась жива, хотя разодранные коленки и ладони ныли от боли так, словно с них сняли скальпелем кожу. Прихрамывая, чуть пошатываясь, Арика поднимается на ноги, чувствуя неприятное нытье в области левой ноге. Точно не сломала – предположительно, могла вывернуть. Однако боль сменяется постепенным изумлением и тревогой, затрепетавшая в области солнечного сплетения.

Резкий контраст света ударил по видящему глазу, заставляя морщится. Огромный зал, залитый холодным светом светодиодных лент. Пол — гладкие металлические панели. Стены — звукопоглощающие панели с вентиляционными решётками. Воздух сухой, с лёгким запахом ионизации. Тишину нарушает лишь мерное гудение вентиляторов и тихое щёлканье где-то под потолком. Арика подняла голову, желая посмотреть, откуда она выпала – но не увидела и намёка на разрушенный потолок.

Она что, выпала сквозь потолок?

Хромая на одну ногу, держа руку у места вывиха в области бедра, Арика последовала по залу вперед, оставляя следы пыли, грязи и крови со своей подошвы, безобразя выточенную картину олицетворения идеала. У стен находились сотни компьютеров, выстроены в строгие ряды. Мониторы горят бледно‑голубым светом, на экранах бегут потоки данных: графики, столбцы цифр, зашифрованные сообщения на языке программирования. Многоуровневые стойки с портами, кабелями и индикаторами мигают красным и зелёным. В центре зала, куда Арика дошла, находился гигантский экран. На нём без остановки транслируется чёрно‑белое документальное видео. Кадры изнутри старой психиатрической клиники. Обшарпанные коридоры, двери с зарешечёнными окошками, тусклый свет ламп.

Разум — крепость, которую мы строим сами, чтобы не попасть в объятия безумия.

Монотонный, несколько механический голос диктатора будто бы доносился из пустоты, ударивший Арику по ушам, заставляя зажать уши. Но это не помогало: голос буквально впился в разум пленницы.

Надежда — убивает медленнее, но вернее.

Человек в смирительной рубашке – лет сорока, его лицо скрыто черным квадратом, отвечающий цензурой. Он бьётся, сопротивляется, кричит и умоляет о пощаде, его тугие ремни на руках и туловище впиваются в тело, оставляя багровые следы.

Свобода — это право выбирать, кому служить.

Врачи в старомодных халатах – молодые, точно как бы ни студенты. Инструменты на металлических столиках. Время от времени прорываются стоны, монотонный голос, произносящий команды, металлический лязг. Один из врачей – был в черном, офисном костюме под белым халатом, жестами пальцев регулирующий движением своих коллег.

Сила — не в том, чтобы сломать, а в том, чтобы не дать сломать себя.

Кадры теряются в помехах старой записи. Один из врачей, фиксирующий голову пациента, позволяет второму надеть массивную гарнитуру на голову, напоминающую очки. Третий, в том самом костюме, берет хирургическую дрель, наживую, без любой анестезии закручивая огромные болты гарнитуры в череп бедолаги. От криков и звука ломающейся кости, Арика чувствует, как мир вокруг начинает плыть, смазываться в одну неразборчивую картинку из сияющих огней. Ровно минута – не больше, не меньше, и крики бедняги застывают в вечном молчании. Он повис на ремнях, словно тряпичная кукла.

Арика отшатнулась от экрана, не в силах смотреть дальше. Видео повторялось циклично — 20 минут, и снова по кругу. Одни и те же слова монотонного голоса диктатора, и только жертвы – сменялись одну на другую. Это было видно: каждый крик был индивидуален, каждая мольба – несла в себе свою мотивацию. Кто-то молил о пощаде, кто-то о скорейшей смерти…Вопрос веры человека. Видел ли он в своей жизни начало для чужих пыток – или же конец. Но даже в своей не лучшей жизни Арика бы предпочла ни то, ни другое. Сражаться – это единственная возможность оттянуть свое неминуемое бремя конца перед началом ужаса.

Все зверства, что предстали перед ней на записи с пытками пациентов из вырванной документальной части фильма автобиографического происхождения какого-то безумца – отзывались глухим эхом в голове, как заевшая пластинка. Арика не могла зажать ни уши, ни закрыть глаза. Кровь застыла в жилах, заставляя смотреть куда-то перед собой, глубоко дыша. А что, если это место – отнюдь не завод? Что, если…

Внезапно, всё свечение от мониторов компьютера в мгновение погасает, погружая огромный зал в густую тьму. Арика отскочила назад, споткнувшись о провода на полу, выглядя, как забитый зверек, махая руками перед собой в попытках подняться.

Человеческий разум — симбионт, прижившийся на костях, как паразит.

Голос диктора звучал отчётливо из тьмы, но не механическим, а живым. Словно вот, он совсем рядом, где-то в густоте пустоты. Арика дёрнулась, оборачиваясь. Но не видела ничего – только слышала.

Да, они кричат. Но крик — это первый вдох новорождённого разума, как первый крик младенца, явившийся на этот свет из чрева умирающей матери.

Арика глотала воздух до боли в лёгких, найдя в себе силы подняться. Отвернувшись спиной к экрану, она почувствовала, как его включение и красный источник света ударил её меж лопаток.

Вы спрашиваете, гуманно ли это? Гуманно — дать человеку умереть во сне иллюзий?

Медленно оборачиваясь, переступая через каменное оцепенение, Арика видит демонстрацию на экране темной комнаты под свечением красных ламп, выглядя как две огромные видеокамеры. Фигура мужчины в строгом черном костюме с прошлых видео, чье лицо скрыто за кадром, медленно подходит к операционному столу с кучей различных медицинских инструментов.

Нет.

В такт своему голосу, он ударяет ладонями в черных перчатках по столу, заставляя инструменты звякнуть. Судя по жестам, его бросало от ярости в хладнокровие в считанные секунды – ведь сейчас, он лаконично водил ладонями над каждым инструментом. Выбирал, что именно ему придётся по душе.

Гуманно — вырвать его из этого сна, даже если он будет царапаться и кусаться. Потому что пробуждение — единственное настоящее исцеление. А как его достичь без боли?

Его рука останавливается на хирургической дрели среди скальпелей и зажимов, на которой виднелись даже сквозь помехи следы засохшей крови. Арика судорожно сглатывает, отдаленно слыша звук её работы, как только палец спускается на зажим, прокручивая металлический стержень по своей оси. Только вот, звук исходил отнюдь не из видео.

Страдания мученика – есть высшая форма искупления своей низшей, слабой формы для достижения высшего замысла. Замысла собственного сознания, который уготовлен каждому.

Арика отпрянула не сразу, когда вдруг, позади из тьмы, распахнулась дверь с ярко-красным светом изнутри заполняя тьму зала. Этот звук, все ещё отзываясь ужасной проекцией увиденного – звучал теперь не с заевшей пластинки, а буквально.

Мужчина в костюме с видео – оказался отнюдь не человеком, которого Парк увидела перед собой. Он выглядел, как живой биоробот с идентичными человеческими движениями, издавая короткие щелчки. Его голова – напоминала старый телевизор, уходя проводами за спину, служащая одновременно источником питания искусственного тела и живого разума. Экран мерцал яркими цветами полос технического обслуживания, издавая короткий писк. Он усмехается, прямо как человек, ловя первую нить страха Арики, отразившийся на её побелевшем лице.

— Узнаёшь инструмент? — голос прозвучал из недр телевизора, приподняв руку с дрелью. — Он поможет тебе проснуться.

Нападающий ринулся на девчушку так быстро, что она не успела и опомниться. Схватив её за руки, рефлекторно повалив на пол, Арика чувствует укол боли в лопатках, рефлекторно закричав. Она отбивалась, как могла, а стержень дрели юлил около её лица в попытках ударить прямо в целый глаз, пока Парк не удалось отбить рукой замах, заставляя инструмент удариться в пол, разрубив его хрупкую основу. Существо издало тихий треск досады, но и Арике это позволило выиграть жалкую секунду, отползая на локтях из-под его массивного и неестественно высокого синтетического тела, во втором нападке ударив ногой в область груди. От треска механизмов и играющих сюрреалистичных картинок на экране телевизора существа, мониторы в зале инстинктивно заработали в хаотичном порядке. Их мониторы включались, выключались, выбивали ошибку системы и перезапускались яркими красками цифрового свечения.

Отползая по полу к одному из компьютеров, Арика облокотилась о край стойки, отдышавшись. Дрель взвизгнула, рассекая воздух в сантиметре от её головы. Арика споткнулась о кабель, уворачиваясь, но в последний момент успела забиться под стол с компьютером, пока существо не вытянуло её за ногу, и в попытке просверлить её голову – ударяет прямо в руку, когда Арика выставила их в попытке защититься. Стержень просверлил её руку насквозь, и девичий крик сорвался аж на хрип, пока кровь стекала обильными струями, попадая на лицо, волосы, одежду. В глазу начало плыть от боли, и хватка противника заметно ослабла. Он выпрямляется, позволяя Парк судорожно задышать от боли, свернувшись калачиком на полу, зажимая кровоточащую рану на руке.

— А ты даже слабее, чем остальные. Но твой разум силён. Удивительный симбиоз.

С каждой секундой, в которой Арика чувствовала, как силы от изнурения покидают её, мир вокруг них начал расплывчато изменяться. Стены исказились, мониторы вновь зажглись, но теперь на них отображалось что-то иное, что Парк не была в силах увидеть.

Арика почувствовала, как сознание медленно покидает её, но последнее, что она смогла запомнить – как мужчина в костюме обходит её стороной, и взяв за волосы, приподнимает её туловище над полом, держа мертвой хваткой.

— Пробуждение будет болезненным. Но оно необходимо.

Темнота поглотила её, а где-то вдалеке раздался механический смех, эхом отражающийся от стен цифрового лабиринта, пока её бездыханное тело скользило по полу в такт отточенному ритму стука каблуков туфель личного палача, утаскивая её в глубину тьмы.