Символ веры

Кнопка "воспроизведение" щёлкнула с таким тихим, почти застенчивым звуком, будто сама понимала, что сейчас влезает не в своё дело. Палец на мгновение задержался, кожа подушечки неприятно тёплая от пластика мыши, а сердце уже решило, что биться будет быстрее, чем положено по технике безопасности офисных работников.

Экран большого директорского монитора, обычно демонстрировавшего графики падения продаж, фокус-группы с унылыми лицами и презентации «как продать счастье через скидку», вдруг наполнился другим светом. Чище. Ярче. Там, в слегка пересвеченном кадре, на фоне условного городского пейзажа, стоял Вестник – мой Вестник.

И улыбался.

Улыбался так уверенно, словно за его спиной не нарисованный skyline из трёх слоёв фотостока, а настоящие спасённые жизни, разбитые астероиды и остановленные поезда. Улыбался ровно в камеру, чуть прищурившись, будто знал что-то важное и доброе, но пока не спешил делиться.

За кадром зазвучал голос. Тот самый, который вчера ночью вымучивался между третьей чашкой люто мной ненавидимого растворимого и тем более кофе и внутренним диалогом "ты серьёзно это пишешь?.

"Героем может стать каждый – достаточно верить в себя и делать добро".

Фраза повисла в кабинете, как мыльный пузырь. Красивый, переливающийся, абсолютно не предназначенный для реального мира с кондиционером, пахнущим пылью и чужими амбициями.

Кабинет директора рекламного агентства "Обскур & Партнёры" был именно таким, каким и должен быть кабинет директора рекламного агентства. Стеклянная стена с видом на город, который давно перестал удивлять. Тяжёлый стол из тёмного дерева – или его очень убедительной имитации. Кресло, больше похожее на трон, чем на предмет мебели. На полке – книги с названиями вроде "Маркетинг как оружие" и "Продай, пока не продали тебя". Воздух здесь всегда был на пару градусов холоднее, чем нужно, словно намекал: чувства оставлять за дверью.

– Это… наивно, – голос босса разрезал тишину без ножа, но с удовольствием.

Педантов Рэм Обскурович откинулся в кресле, как человек, который не просто сидит, а демонстрирует умение сидеть. Руки скрестились на груди, часы на запястье лениво блеснули – дорогие, тяжёлые, с таким видом, будто отсчитывают не время, а чужие ошибки.

– Мир не верит в сказки, – продолжил он, делая ударение на слове "мир", словно был его официальным представителем. – Герои – это бренд. Их покупают и продают.

Фраза прозвучала отточенно, выверено, как слоган. Наверняка где-то в блокноте у него уже была похожая, только для презентации.

Чёртов реалист. Даже помечтать не даёт.

Вообще, если быть совсем честным, Педантов Рэм Обскурович и выглядел так, будто его нарочно собрали под этот характер. Высокий, сухой, с лицом человека, который никогда не проливал суп и всегда знает, где лежат документы. Седина в висках – строго по графику, очки – исключительно для подчёркивания статуса, а не зрения. Даже имя звучало как диагноз.

Пока в голове формировалась язвительная реплика, достойная как минимум увольнения, а как максимум – внутреннего удовлетворения, в кабинете зазвонил телефон. Не мой. Его.

Звук был резкий, старомодный, будто аппарат специально выбрали такой, чтобы подчёркивать важность каждого звонка. Педантов мельком глянул на экран.

– Хм.

На дисплее светилось: "Госпожа Блеск".

Имя, которое в узких кругах вызывало одновременно уважение, зависть и лёгкое раздражение. Менеджер Вестника. Его продюсер. Женщина, которая умела превращать героизм в рейтинги, а рейтинги – в контракты. По слухам – бывший супергерой. По другим слухам – просто герой с низким рейтингом, вовремя понявший, что спасать мир выгоднее из офиса.

Педантов поднял трубку, не удостоив взглядом никого, кроме собственного отражения в стекле.

– Да, слушаю.

Пауза. Лицо босса медленно менялось. Сначала лёгкое раздражение, затем профессиональная маска заинтересованности, а потом – что-то похожее на плохо скрываемое недовольство.

– Понимаю… – протянул он. – Да, конечно… выгодное предложение…

Слова "другое предложение" прозвучали отчётливо, даже сквозь половину разговора, который не предназначался для чужих ушей. Госпожа Блеск, не утруждая себя дипломатией, коротко и по делу сообщала: она уже приняла другой контракт. На этот бренд. На её героя.

Вестник, только что улыбавшийся с экрана, вдруг стал выглядеть немного чужим, как бы намекая, что он уже не мой, а чей-то ещё.

Разговор длился недолго. Госпожа Блеск не из тех, кто тратит время на сожаления. Телефон опустился на стол с глухим стуком.

Не дожидаясь, пока экран погаснет окончательно, Педантов резко повернулся.

Взгляд был холодный, точный, как лазерный прицел.

– Ты уволен.

Два слова. Без пафоса. Без вступлений. Без "давай обсудим".

Кабинет вдруг стал слишком большим. Или наоборот – слишком тесным. Кондиционер загудел громче, чем обычно, будто решил подчеркнуть момент. Где-то за стеклянной стеной офис продолжал жить своей жизнью: кто-то смеялся, кто-то ругался с клиентом по телефону, кто-то ел холодную пиццу из коробки с логотипом конкурентов.

Монитор всё ещё показывал Вестника. Он всё ещё улыбался. И эта улыбка теперь выглядела особенно издевательской и особенно правильной одновременно.

Героем может стать каждый. Вопрос только – нужен ли этот герой рынку.

***

Холодный ветер с крыши бил в лицо с таким упорством, будто имел личные претензии. Он лез за воротник, норовил выдавить слезу из глаза и вообще вёл себя как начальник охраны, который решил: задерживаться тут никто не должен. Плащ хлопал полами, металлический парапет был ледяным даже сквозь перчатки, а город внизу жил своей обычной, рекламно-ослепительной жизнью, не подозревая, что наверху кто-то пытается собрать себя по кускам.

Крыша принадлежала высотке бизнес-класса с пафосным названием вроде "Скайлайн Плаза" или… да не помню, как оно называлось. Такие здания всегда выглядят так, словно их проектировали не архитекторы, а маркетологи: стекло, бетон, ни одной лишней детали и обязательный вертолётный круг, на котором никто никогда не садится. Отсюда город был похож на макет – аккуратный, светящийся, слегка игрушечный. Улицы тянулись световыми нитями, транспортные потоки текли ровно и дисциплинированно, а над всем этим неспешно плыли рекламные дирижабли.

Дирижабли были отдельной формой городской фауны. Огромные, округлые, подсвеченные изнутри, они напоминали гигантских светящихся рыб, которые по недоразумению всплыли в воздушный океан. На их боках сменялись лица, слоганы, обещания лучшей жизни в рассрочку. Один из них сейчас как раз проплывал напротив, почти на уровне глаз.

На экране дирижабля была Елена.

Супергероиня. Идеальная. Безупречная. Девушка Вестника. Волосы – в художественном беспорядке, который явно стоил трёх часов работы стилистов. Взгляд – мягкий, сочувственный, обращённый вроде бы ко всем и одновременно ни к кому конкретно. Она улыбалась той самой улыбкой, которой учат на тренингах "Эмпатия для публичных фигур".

"Никогда не сдавайтесь. Ваша вера – это сила".

Фраза прозвучала из динамиков дирижабля приглушённо, с лёгким эхом, смешиваясь с гулом ветра и далёким шумом города.

– Вера… – вырвалось само собой, горько и тихо. – Тебя заменят, как только ты состаришься.

Слова ушли в пустоту, не встретив сопротивления. Город внизу не обиделся. Дирижабль не дрогнул.

– Блин, меня же моим рекламным слоганом, – продолжилось уже с нервным смешком. – Сам же его сочинял…

В этом была какая-то особая, профессиональная форма унижения. Когда собственные тексты возвращаются, но уже как чужие, отшлифованные, вылизанные, оторванные от того, кто их когда-то писал в три часа ночи с ощущением, что делает что-то важное.

Крыша была пуста. Во всяком случае, так казалось. Только технические будки, антенны, пара мигающих красных огней и ветер, который явно не собирался брать выходной. Мысли текли тяжело, вязко, перепрыгивая с одного на другое без логики. Увольнение. Вестник. Госпожа Блеск. Лица из рекламных роликов, которые улыбаются даже тогда, когда тебя больше нет в кадре.

В порыве этого самого самобичевания, густого и липкого, как дешёвый сироп, даже не сразу дошло, что что-то изменилось.

Чужое присутствие ощущается странно. Не звуком, не движением – просто внезапным знанием. Как будто воздух рядом стал плотнее.

В метре от края, почти вплотную, стоял он.

Вестник!

Такой же безупречный, как на плакатах. Идеально сидящий костюм, эмблема, ловящая отражённый свет города, спокойная осанка человека, который никогда не сутулится – даже мысленно. Ни следа усталости, ни тени сомнения. Если бы не ветер, трепавший плащ, можно было бы подумать, что это просто голограмма.

– Какого… – мысль не успела оформиться до конца.

Вестник смотрел куда-то вдаль, поверх города, поверх дирижаблей, поверх всего этого светящегося муравейника. Лицо – сосредоточенное, почти задумчивое. Ни малейшего интереса к происходящему рядом.

Пауза затянулась. Ветер выл. Где-то далеко сирена скорой помощи прорезала ночь, но тут же растворилась.

Потом он повернулся.

Взгляд был живым. Слишком живым для рекламного образа. Вестник посмотрел прямо в глаза, будто видел не просто человека, а что-то глубже – текст, черновик, подпись мелким шрифтом.

Он поднял руку и указал пальцем. Прямо. В меня.

Жест был почти детским. Даже немного насмешливым. Улыбка появилась медленно, знакомая до боли – та самая, которая украшала билборды и экраны. Улыбка уверенности, одобрения и лёгкого превосходства.

Шаг назад. Всего один.

Падение было беззвучным. Ни крика, ни взмаха рук, ни героической позы. Просто исчезновение фигуры за краем крыши, будто кто-то стёр слой в графическом редакторе.

Тишина после этого показалась оглушительной.

Где-то далеко, внизу, раздался глухой удар. Такой звук не перепутаешь. Он не резкий, не звонкий – тяжёлый, окончательный. Звук, после которого уже не предполагается продолжения сцены.

– Стой, стой, – слова вырвались автоматически, с той самой идиотской надеждой, которая включается позже здравого смысла. – Вестник же умеет летать…

Тело наклонилось вперёд, ладони вцепились в холодный парапет. Город внизу качнулся, как плохо закреплённая декорация.

Взгляд вниз.

Асфальт. Свет фар. Крошечные, суетящиеся точки людей, которые пока ещё не понимают, что именно произошло, но уже тянутся посмотреть. И в центре всего этого – тело.

Да, именно тело. Не фигура, не силуэт. Труп.

Даже с такой высоты было понятно. Не двигался. Не вставал. Не взлетал эффектно в последний момент, как это принято в хороших трейлерах.

А учитывая, на крыше сколькиэтажного здания стоял, других вариантов просто не оставалось.

Точно труп.

Ветер снова ударил в лицо, словно ставя точку. Где-то над головой проплыл очередной дирижабль, и на его боку уже сменялась реклама. Елена исчезла, уступив место новому слогану.

Герои меняются. Город продолжает жить.

А вера… вера, оказывается, не всегда летает.

***

Очнулся с ощущением, что мир решил проверить прочность черепа экспериментальным способом. Голова гудела, как трансформаторная будка в сезон дождей, во рту было сухо, будто там неделю хранили рекламные буклеты, а в нос бил характерный запах – смесь пыли, старого масла и забвения. Такой запах бывает только у мест, про которые город предпочитает не помнить.

Заброшенный склад. Причём именно заброшенный, а не "креативное лофт-пространство". Никаких стеклянных перегородок, кофе-машин и мотивационных надписей на стенах. Только ржавые балки под потолком, облупленные стены с пятнами неизвестного происхождения и редкие лампы, дающие свет уровня "чтобы не споткнуться и не умереть сразу". Пол бетонный, холодный, неприятно липкий. Видимо, пролежал тут какое-то время, потому что спина отказывалась считать это положение временным.

Первая мысль была банальной и даже обнадёживающей: надо валить. Вторая – чуть менее оптимистичной: куда?. Но тело, как выяснилось, умнее головы. Оно уже дёрнулось, попыталось сесть, затем встать, а потом бежать. Именно на стадии "бежать реальность догнала.

Что-то тяжёлое, убедительное и совершенно не склонное к диалогу встретилось с затылком. Мир мигнул, сложился в аккуратную точку и погас.

Но если быть честным, это было уже потом. Сначала была госпожа Блеск.

Она возникла у парапета тогда, на крыше, слишком быстро для человека и слишком спокойно для того, кто только что увидел труп главного супергероя страны. Каблуки даже не стучали – словно сцена была отрепетирована заранее. За спиной у неё, как приложение к статусу, тут же выросли телохранители. Чёрные костюмы, одинаковые лица, одинаковые выражения. По глазам было понятно: будут бить. Возможно ногами. Возможно по расписанию.

– Это не я. Он сам, – выкрикнулось на одном дыхании, отчаянно и глупо. – Он… туда… сам!

Палец тыкал за парапет, как стрелка компаса, которая внезапно решила работать. Слова звучали жалко, но правдиво. Хотя, как выяснилось, правда в этом мире вообще не валюта.

Госпожа Блеск не сказала ни слова. Ни "что вы несёте", ни "вы понимаете, что произошло", ни даже "отойдите". Она просто молча завела руки за спину. Телохранители синхронно схватили за запястья – не грубо, но так, что стало ясно: вырываться бессмысленно. И только после этого она подошла к краю и посмотрела вниз.

Именно в этот момент возникла идея сбежать. Идея была плохая. Реализация – ещё хуже. Рывок. Два шага. Удар. Темнота. А теперь – склад.

Сознание возвращалось рывками. Сначала звуки – приглушённые голоса, шаги, скрип металла. Потом зрение – размытые силуэты, чёрные пятна, свет лампы, бьющий прямо в глаза. И уже потом пришло понимание, что не один. Да, совсем не один здесь.

Вокруг стояли телохранители. Те же самые. Чёрные костюмы, чёрные ботинки, лица без выражения, будто их печатали на одном принтере. Они не угрожали, не суетились – просто были. Это почему-то пугало сильнее.

Чуть в стороне, у импровизированного стола из ящиков, стояла госпожа Блеск. И говорила по телефону.

– Да, – спокойно, почти ласково. – Фанатка призналась, что скучает по Вестнику… Конечно, мы понимаем. Да, сделаем перерыв. Пауза нужна. Трагедия, эмоции, всё как положено.

Она говорила так, будто обсуждала перенос рекламной кампании стирального порошка, а не смерть национального символа. Впрочем, в её мире разницы, кажется, не было.

Один из охранников наклонился к ней и негромко сказал:

– Посмотрите на этого парня. Он… похож на Вестника.

Фраза повисла в воздухе. Госпожа Блеск медленно повернула голову.

Взгляд был холодным. Оценивающим. Таким, каким смотрят не на человека, а на потенциальный актив. Я видел этот взгляд раньше – на кастингах, фокус-группах, закрытых презентациях. Он означал одно: можно работать.

Хм, ещё бы не быть похожим.

Образ Вестника создавался с натуры. С моей. Это была ирония, которой раньше даже гордился. Когда-то кто-то сказал: "Давай сделаем героя, в которого будут верить обычные люди". Ну допустим. Никто ничего такого не говорил. Просто мужик был похожий изначально. Но если честно, то не очень. но ведь главное не это а его описание, которое и прочтут фанаты а потом себе представят. А обычный человек, как выяснилось, сидел тогда в переговорке и ел остывшую пиццу. Я писал тексты, позы, интонации. И знал, как он должен улыбаться и как слегка наклонять голову. Конечно, на экране всё было красивее, симметричнее, дороже. Но основа – моя.

Больше трёх лет в рекламе. По времени этого мира – вечность. И Вестника с самого начала раскручивал именно я. Его голос. Его слоганы. Его веру.

Госпожа Блеск замерла. В её глазах мелькнуло что-то холодное и расчётливое. Решение принималось быстро.

Неделю спустя газеты вышли с одинаковыми заголовками, словно их тоже печатали на одном принтере:

"Восходящая звезда рекламы уволился из-за давления босса и покончил с собой, прыгнув с крыши".

Трагедия. Давление. Система. Очень удобно.

А я в это время стоял перед зеркалом.

Новый костюм сидел идеально. Слишком идеально. Причёска – та самая, узнаваемая. Сначала изменилось лицо. Незаметно, почти деликатно: нос стал чуть ровнее, скулы – выразительнее, кожа – чище. Потом глаза. Их цвет медленно перетекал из зелёного в глубокий, насыщенный синий. Тот самый. Узнаваемый.

Система Доверия работала.

Толпа верила, что перед ней Вестник – и я становился им. Хотя, если уж быть честным, им и был. Просто теперь тело догнало образ. Даже стан стал точь-в-точь таким, каким его рисовали на плакатах.

Сила… она чувствовалась странно. Не как взрыв, не как вспышка. Скорее как давление. Как ожидание. Доверие – вещь тяжёлая. Добиться того, чтобы тебе поверили многие, непросто. Блогеры – вот кому лафа. А тут браслет Доверия. Истинный показатель влияния. Никакими подписками его не накрутишь. Рекламодатели смотрят только на него.

Раньше его даже не носил. Кому мне доверять? Блогинг – мимо. Креативность есть, харизмы – по мнению рынка – недостаточно.

Теперь браслет был на запястье. И он светился.

– Привыкай, – бросила мисс Джей, толкая к лимузину. – Луна ждёт тебя на шоу. Чпокни её в задницу, на правах парня.

Нет, я не покраснел. Не зелёный юнец. И по почти подтверждённым слухам знал, что как раз туда она не даёт. Учитывая, сколько лет вертелся рядом с этими двумя супергероями, иллюзий не осталось.

Лимузин мягко закрыл дверь. Город отражался в тонированных стёклах.

Вестник ехал на своё первое шоу после смерти. И публика уже ждала.

***

Студия "Рецепта настоящей любви" сияла так, будто её собирались показывать не зрителям, а космонавтам с орбиты. Свет бил отовсюду – сверху, сбоку, снизу, из-под пола, из-за декораций, из глаз продюсеров. Лампы были тёплые, холодные, нейтральные и, кажется, парочка таких, про которые знали только инженеры и офтальмологи. Воздух пах гримом, нагретым пластиком и деньгами, которые вот-вот должны были окупиться рейтингами.

Обычное шоу про любовь. Ничего особенного. Формат проверенный: два героя, немного неловкости, чуть-чуть "искренних эмоций", заранее согласованные сюрпризы и в конце обязательный вывод – "любовь побеждает всё". Герои таким образом поднимают доверие, зрители умиляются, рекламодатели платят. Все счастливы.

Про героизм, конечно, можно было бы, но преступников на всех не хватает. Суперзлодеи давно поняли, что высовываться опасно для здоровья, а высасывать преступления из пальца – чревато расследованиями и внезапными журналистскими разоблачениями. Так что любовь. Она безопаснее.

Потому сейчас стоял под софитами и чувствовал, как браслет Доверия на запястье чуть вибрирует, словно предвкушал. Толпа верила. Или, по крайней мере, была готова верить.

Елена стояла на сцене напротив.

Настоящая. Живая. Не экранная, не дирижабельная, не рекламная. Чуть ближе, чем обычно позволяли камеры. Смотрела с лёгким любопытством, профессионально-отработанным, но всё же не до конца фальшивым. И вот тут внутри что-то дрогнуло. Не пафосно, не героически – скорее как плохо закреплённый винтик.

Вообще, если честно, приметил её давно. Ещё до того, как она стала "той самой Еленой". И усилий приложил немало. Мелких, незаметных, чисто рабочих. Подправить сценарий. Усилить образ. Подсветить достоинства. Аккуратно выстроить нарратив "обычная девушка – героиня – девушка Вестника". Ничего личного. Почти.

Ну… почти.

Понравилась она мне. Очень. А если совсем откровенно – возбуждала она меня писец как. Не пошло, не грязно – просто сильно и жутко пошло и чертовски грязно. Тело у неё было такое, что камера её любила без всяких уговоров. Двигалась она уверенно, без показной сексуальности, от чего сексуальный эффект только усиливался. Красивая – да. И что самое неприятное – вовсе не дура. Это всегда усложняет.

Ведущий улыбался. Шутил. Задавал безопасные вопросы. Всё шло по сценарию. И вдруг что-то пошло не так.

Лицо ведущего дрогнуло. Улыбка поплыла, как плохо наложенный фильтр. Костюм потемнел, словно в него залили чернила. Свет в глазах сменился на что-то другое – холодное, жёсткое, неприятно внимательное.

Перед нами стоял Просветитель. Герой 249-го ранга. Почти дно таблицы. Почти никто. Неудачник с силой, которая слишком неудобна для шоу, но идеально подходит для того, чтобы всё испортить. Умел видеть правду. Не всю, не всегда, но достаточно, чтобы быть токсичным.

Его глаза горели этим самым холодным огнём разоблачения, от которого хочется либо сознаться, либо дать по морде. Второе, к сожалению, запрещено контрактом.

Он начал издалека. Как и положено.

Много фраз про любовь. Про искренность. Про чувства, которые нельзя подделать. Зрители кивали. Камеры ловили эмоции. Всё выглядело почти нормально.

А потом – хать. Словно пинком по яйцам, аккуратно, но с расчётом.

– Вопрос первый, – произнёс Просветитель, глядя прямо на меня. – Сколько рекламных роликов с Еленой вышло за последний год? И какова их общая продолжительность?

Непроизвольно выдохнул. Это было легко. Даже приятно. Потому что все эти ролики писал сам, почти до последнего слова, лично. Все до единого. И естественно, помнил их лучше, чем дни рождения родственников.

– Сто сорок четыре ролика. Двести девяносто пять минут двадцать восемь секунд.

Зал взорвался аплодисментами. Камеры дёрнулись. Режиссёр в аппаратной наверняка схватился за голову, но рейтинги уже росли.

Ответ был правильный. А кто бы сомневался.

Елена повернулась ко мне. Её глаза округлились. Она этого точно не знала. Герой, что с неё взять. Им обычно не рассказывают, сколько минут их жизни продано.

– Игра "Правда или действие!" – объявил Просветитель с тем особым удовольствием, которое бывает у людей, портящих чужие планы.

К груди прикрепили детектор лжи. Выглядел он как куча проводов, мигал, пищал и явно был из тех устройств, которые внушают доверие исключительно внешним видом. Впрочем, здесь мир другой. Возможно, он действительно работал.

– Елена – ваша девушка?

Вот тут он промахнулся. Я даже не стал тянуть время. Не стал играть. Просто сказал.

– Да.

И это была правда. В том смысле, в каком её понимала Система Доверия. Я столько сил на неё положил, что отрицать было бы глупо. Она упиралась. Не хотела быть героем. Не хотела быть чьей-то девушкой. Тем более Вестника. Но вера – штука заразная. И дирижабли делают своё дело.

Вспомнилась её улыбка на экране. Фраза: «Ваша вера – это сила».

– Она моя девушка.

Детектор пискнул утвердительно. Зрители взорвались овациями. Браслет на запястье загорелся ярче.

А Елена смотрела на меня так, будто впервые видела по-настоящему. И в глазах читалось: "Ты кто блин такой, мать его?". И вдруг понял, что шоу только начинается.

***

Но история началась не с этого…