Синдром свободы

Пролог.

Год 2124-й от Рождества Христова (по старому летоисчислению).

Где-то между тем, что раньше называли Францией и Германией.

Он не помнил своего имени уже три года. Или пять. Время здесь измеряли не днями, а количеством выживших.

— Ты кто сегодня?

Человек напротив говорил спокойно, даже лениво. Он сидел на перевёрнутом ящике, поигрывая ножом. За его спиной угадывались костры — лагерь клана. Большого, сильного, с правилами.

— Никто, — ответил он.

— Это мы уже слышали. Я спрашиваю: ты кто?

Он молчал. Он уже знал этот разговор. Знал, чем он кончится. Знал и не мог ничего изменить.

— У нас нет «никого», — терпеливо объяснял человек с ножом. — У нас есть воины. Есть женщины. Есть дети. Есть старики. Есть те, кто молится, и те, кто работает. Есть даже те, кто не хочет быть никем и уходит. Но «никто» — это пустота. Пустота не живёт.

Он поднял глаза. Вокруг стояли люди. Они смотрели на него, и в их взглядах не было ненависти. Было что-то похуже — равнодушие.

— Ты не захотел быть воином, — продолжил человек с ножом. — Ты получил приказ, простой и ясный. Убрать девушку из чужого клана. Ничего личного, просто работа. А ты посмотрел на неё и опустил нож. Мы дали тебе шанс стать кем-то другим — ты отказался. Ты не захотел быть женщиной, не захотел быть ребёнком, не захотел молиться нашим богам. Ты просто... был. Это не работает.

Он знал. Он всё это знал. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы он мог идти, куда глаза глядят, и не отвечать на вопрос «кто ты?» каждую чёртову минуту.

— Ты свободен, — сказал человек с ножом.

Кто-то усмехнулся. Кто-то сплюнул.

— Иди. Куда хочешь. Будь кем хочешь. Но если ты не хочешь быть никем из нас — ты никто для нас. А никто не имеет права на нашу еду, на наш огонь, на нашу защиту.

Его подняли. Не грубо, но настойчиво. Подтолкнули в спину.

— Иди. Там, — человек с ножом махнул рукой в темноту, — тоже кто-то живёт. Может, они тебя примут. А может, сожрут. Это теперь не наше дело.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом обернулся.

Костры горели ярко. Люди сидели кругами, ели, разговаривали, смеялись. У них были имена. У них были роли. У них было завтра.

А у него не было ничего.

— Свободен, — повторил человек с ножом, уже не глядя на него.

Он пошёл в темноту. Лес принял его сразу, без вопросов. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он не останавливался. Ему казалось, что если он остановится — он просто ляжет и не встанет. За спиной стихали голоса, смех, тепло.

Когда он сделал первый шаг в темноту, ему показалось, что он стал легче. Не потому что сбросил груз. А потому что часть его веса осталась там, у костра. Там осталось его имя. Там осталась его история. Здесь, в лесу, был только ветер и вопрос, на который не было ответа. Пустота не весит ничего. Впереди была только темнота, холод и вопрос, на который он так и не нашёл ответа.

Кто он сегодня?

Никто.

И, может быть, завтра — тоже никто.

Но он всё ещё шёл.

10 лет спустя.

Где-то между тем, что раньше называли Польшей и Беларусью.

— Слышь, никто, давай быстрее.

Он поднял голову. Караван ждал. Люди смотрели на него — не враждебно, но с лёгким раздражением. Проводник должен вести, а не стоять столбом.

Люди в караване смотрели на него не как на лидера, а как на инструмент. Как на компас или лом. Если компас врет — его выбрасывают. Если лом гнется — его переплавляют. Никто не спрашивал, хочет ли компас вести их в болото. Главное, чтобы вел.

Он кивнул и пошёл дальше.

В кармане у него лежал старый ржавый жетон. Он сам не помнил, откуда он у него. Может, снял с убитого. Может, нашёл. Может, это был его собственный — из той жизни, где у него было имя.

Теперь это было неважно.

Теперь он был просто проводником.

И ему плевать, кто ты сегодня.

Главное — чтобы ты заплатил.