Синхронизация

Звуки всегда были моими проводниками в этом мире. С детства я видел их — не просто слышал, а именно видел: капли дождя превращались в серебристые жемчужины, смех матери расцветал золотистыми пузырями, а её плач становился синими кристаллами, медленно тающими в воздухе. Синестезия, говорили врачи, поправляя очки и листая толстые справочники. Особенность восприятия, объясняли учёные, глядя на меня как на занятный экспонат. Дар, шептали редкие понимающие, и их шёпот всегда был особенно красивым — нежные переливы лаванды и серебра.

Сегодня утром, стоя перед Временным Механизмом в лаборатории и чувствуя, как кофе из автомата жжёт язык своей дешёвой горечью, я впервые за двадцать восемь лет жизни усомнился в том, что этот дар стоит той цены, которую приходится за него платить.

Кристаллическая сфера размером с человеческую голову висела в центре комнаты, окружённая паутиной серебристых проводов и датчиков. Под ней валялся мятый фантик от конфеты — кто-то из лаборантов опять перекусывал прямо у дорогого оборудования, несмотря на строгие запреты. Я машинально наклонился поднять его, и обёртка хрустнула под пальцами острыми янтарными иглами. Внутри сферы медленно перетекали световые потоки — квантовые состояния времени, как любила говорить доктор Лира, размахивая руками так энергично, что её седые кудри всегда торчали в разные стороны. Гипнотическое зрелище, которое заставляло забыть обо всём — о счетах за квартиру, о последней неудачной попытке найти девушку, о том, что мать опять не отвечает на звонки.

— Эрик, — голос доктора Лиры прорезал мои размышления розовой дымкой, одновременно с скрипом её любимых кроссовок по линолеуму, — ты готов к тестированию? Я принесла твоё любимое печенье — овсяное с изюмом.

Она протянула мне открытую пачку, и я взял одно печенье, больше из вежливости. Крошки тут же осыпались на пол — эти проклятые штуки всегда рассыпались при первом же укусе. Я кивнул, не отрывая взгляда от механизма, и крошки хрустнули под подошвой мелкими золотистыми звёздочками. Звук её слов материализовался в виде мягких розовых облачков, обволакивающих пространство между нами. Лира была единственным человеком в лаборатории, чей голос никогда не раздражал меня своей формой. Спокойный, размеренный, он создавал уютные геометрические фигуры без острых углов — полная противоположность резким красным треугольникам нашего директора или жёлтым иглам коллеги-программиста, который вечно щёлкал ручкой.

— Помни, — продолжила она, приближаясь к панели управления и попутно поправляя сползший очки, которые вечно падали с её носа, — мы пытаемся зафиксировать момент твоего первого синестетического опыта. Теория предполагает, что воспоминание об этом событии существует в квантовой суперпозиции — одновременно в прошлом и настоящем. Механизм должен позволить тебе наблюдать этот момент со стороны.

Кондиционер в углу комнаты тихо гудел, создавая ровные серые полосы, а от окна тянуло прохладой — за стеклом моросил мелкий октябрьский дождь, чьи капли по стеклу рисовали серебристые дорожки. Слова "квантовая суперпозиция" засветились в воздухе сложными фрактальными узорами — моё подсознание всегда реагировало на научные термины именно так, словно пытаясь визуализировать их многослойную природу.

Я сел в кресло перед механизмом — старое, обшитое потрескавшейся кожей, которая неприятно липла к коже сквозь тонкую ткань рубашки. Лира начала подключать датчики к моим вискам, и её пальцы пахли антисептиком и едва уловимо — ванилью от крема для рук. Холод металла заставил меня вздрогнуть, и этот звук — короткий, резкий вдох — превратился в белую вспышку перед глазами.

— Расслабься, — мягко сказала Лира, и я почувствовал, как она поправляет мне воротник рубашки материнским жестом. — Просто сосредоточься на том самом раннем воспоминании. Тебе было шесть лет...

Шесть лет. Кухня в родительском доме, где всегда пахло корицей и свежим хлебом. Мама готовила завтрак, что-то напевая под нос — старую песню, которую когда-то слышала по радио. Я помнил этот запах: яичница на сковороде, кофе в турке, и едва заметный аромат её духов — что-то цветочное, что она наносила на запястья перед выходом на работу. И вдруг... вдруг её голос стал видимым. Не просто звуком, а живой, пульсирующей субстанцией, танцующей в воздухе между полками с посудой. Первый раз, когда невидимое стало видимым, когда мир показал мне свою тайную сторону.

Механизм активировался с тихим гулом, который сразу же принял форму концентрических серых кругов, расширяющихся вокруг сферы. В комнате стало заметно теплее — видимо, аппарат потреблял немало энергии. Я почувствовал, как пот выступает на лбу, а футболка начинает прилипать к спине. Время вокруг меня начинало... густеть. Словно воздух превращался в мёд, а каждая секунда растягивалась в вечность, и даже тиканье настенных часов стало медленным, протяжным.

— Я вижу, — прошептал я, и собственный голос удивил меня — он стал полупрозрачным, как будто часть его звучала не здесь, а где-то в другом измерении. — Я вижу тот день...

Кухня проявилась вокруг меня, наложившись на лаборatorию как двойная экспозиция на старой фотографии. Запах антисептика смешался с ароматом выпечки, холодный линолеум под ногами стал тёплой керамической плиткой. Шестилетний Эрик сидел за деревянным столом, широко раскрыв глаза, а его мать — боже, как же она была молода! — пела что-то весёлое, одновременно помешивая что-то в кастрюле деревянной ложкой. Её голос материализовался в воздухе радужными лентами, и маленький мальчик — я — тянулся к ним руками, пытаясь поймать неуловимую красоту, роняя при этом ложку с кашей на пол.

— Фиксирую аномальную активность, — донёсся встревоженный голос Лиры откуда-то издалека. Её слова теперь выглядели как красные треугольники — знак опасности.

Что-то пошло не так. Воспоминание начало рассыпаться на части, как старая фотография. Материнский голос стал резким, диссонирующим. Радужные ленты превратились в острые осколки, режущие пространство.

— Эрик! Отвечай!

Я попытался сказать, что всё в порядке, но слова застряли в горле. Мир вокруг меня разделился надвое — одна половина оставалась лабораторией XXI века, а другая превращалась в нечто неописуемое. Пространство между секундами, место, где живут несбывшиеся возможности.

Последнее, что я помню, — это звук отключающегося механизма. Резкий щелчок, который превратился в чёрную точку и поглотил всё остальное.

Очнулся я в своей квартире, даже не помня, как добрался домой. В кармане нашёл смятую записку от Лиры: "Отдыхай. Завтра поговорим." Голова раскалывалась, словно по ней прошлись отбойным молотком, а во рту был привкус металла и что-то ещё — горькое, как недопитый кофе. За окном садилось солнце, окрашивая потрескавшиеся обои в оранжевые тона. Сколько времени я провёл без сознания? На часах показывало половину седьмого — значит, почти весь день.

Я попытался вспомнить эксперимент, но в памяти зияла дыра размером с несколько часов. Помнил подготовку, помнил активацию механизма, помнил даже запах ванили от рук Лиры, а дальше... ничего. Словно кто-то аккуратно вырезал кусок моих воспоминаний маникюрными ножницами.

Встав с дивана — пружины противно скрипнули, напоминая о том, что пора бы купить новую мебель, — я прошёл на кухню за водой. В раковине громоздились немытые тарелки, а из холодильника доносилось тихое гудение. Включил кран, и звук струи должен был стать привычными серебристыми жемчужинами. Но вместо этого вода звучала... неправильно. Звук был тот же — журчание, плеск о дно раковины, — но его визуальное воплощение искажалось, дрожало, словно отражение в неспокойной воде или как изображение на старом телевизоре с плохой антенной.

— Что за чёрт... — пробормотал я, касаясь пальцами висков, где всё ещё чувствовались следы от датчиков. Собственный голос тоже выглядел странно. Не розовые облачка, как обычно, а какие-то полупрозрачные образования, в которых просматривалось что-то ещё. Другой голос. Другие слова. Как будто кто-то говорил одновременно со мной, но чуть-чуть не в такт.

Я резко обернулся, задев локтем кружку на столе. Она звякнула о столешницу резкими жёлтыми искрами. В квартире никого не было — я всегда запирал дверь на два замка, параноидальная привычка ещё с детства, — но ощущение присутствия кого-то ещё не покидало меня. Более того — это присутствие было знакомым. Болезненно знакомым, как старая зубная боль или воспоминание о первой любви.

Подойдя к зеркалу в прихожей — треснувшему в левом углу, я всё собирался его заменить, — я замер. Отражение смотрело на меня, но в его глазах было что-то чужое. Не злое, не враждебное — просто... другое. Словно это был я, но не совсем я. Как будто кто-то надел мою маску, но не очень удачно.

Я поднял руку, почесал затылок, и отражение повторило движение. Улыбнулся — натянуто, как всегда при попытках разговора с незнакомыми людьми — и отражение улыбнулось в ответ. Всё было нормально, если не считать этого странного ощущения двойственности, словно я смотрел на близнеца, о существовании которого никогда не знал.

— Ты меня видишь? — неожиданно спросил я своё отражение, чувствуя себя полным идиотом. Слова материализовались в виде вопросительных знаков, висящих в воздухе между мной и зеркалом.

Отражение шевельнуло губами, но звука не было. Зато в воздухе появились новые формы — ответ, который я не мог услышать, но мог видеть. Сложные, переплетающиеся узоры цвета морской волны, которые почему-то, против всякой логики, означали "да". Я знал это так же ясно, как знал, что небо синее, а огонь горячий.

Я отступил от зеркала, сердце заколотилось так сильно, что я почувствовал пульс в висках. Его стук превратился в красные вспышки, пульсирующие в такт ударам. Что со мной происходило? Побочный эффект эксперимента? Галлюцинации от стресса? А может, я просто сошёл с ума — тихо, незаметно, как и подобает одинокому исследователю, который слишком много времени проводит с машинами и слишком мало с людьми?

Телефон зазвонил, и его заливистая трель материализовалась в виде жёлтых зигзагов, прорезающих воздух. На потрескавшемся экране высветилось имя: "Доктор Лира". Я быстро провёл пальцем по экрану.

— Эрик, как ты себя чувствуешь? — её голос всё ещё создавал розовые облачка, но теперь в них виднелись тёмные вкрапления беспокойства, как крапинки плесени на хлебе.

— Странно, — честно ответил я, глядя на своё отражение, которое внимательно слушало разговор. — Я не помню, что произошло после активации механизма. И... — я помолчал, подбирая слова, — кое-что изменилось в моём восприятии. Звуки выглядят не так, как раньше.

— Это нормально, — поспешила успокоить меня Лира, но тёмные вкрапления в её словах становились всё больше, как чернильное пятно на промокашке. — Временные взаимодействия с квантовыми состояниями сознания могут вызывать краткосрочные эффекты. Завтра приходи в лабораторию пораньше, часов в девять, проведём полное обследование. И Эрик... — она помолчала, — если что-то покажется тебе очень странным, сразу звони. В любое время.

После того, как я положил трубку, квартира погрузилась в тишину. Но эта тишина была не пустой — она была полной. Полной невидимых звуков, неслышимых голосов, непроизнесённых слов. Словно в комнате присутствовал кто-то ещё, кто молчал, но дышал в унисон со мной, и каждый его вдох создавал в воздухе едва заметные серебристые нити.

Я лёг спать с включённым светом — детская привычка, которая возвращалась в моменты особенного беспокойства. Во сне мне снились радужные ленты материнского голоса, но теперь они были разорваны пополам, как старые магнитофонные плёнки, а каждый разрыв источал незнакомые звуки — голоса, которые звучали как мой собственный, но произносили слова, которых я никогда не говорил.

Утром я проснулся с чётким пониманием: что-то во мне изменилось навсегда. И это что-то пыталось со мной заговорить.

Продолжение следует...