Синие светлячки из Разлома.

Город N летом 2018-го не умирал — он гнил заживо, медленно и без достоинства.

Жара пришла в июне и осталась, как нежеланный гость, который выпил все запасы и спит на диване. Асфальт на проспекте Ленина вздувался пузырями. Тополиный пух налипал на потные лица, залетал в рот, забивался под веки. Воздух пах раскалённым железом, горелой резиной и чем-то сладким — как будто где-то в глубине города уже начало разлагаться что-то большое.

Тимур вышел из «Продуктов» на углу Советской и Речной с пакетом, в котором звякнули шесть холодных банок.

Отпуск. Две недели.

Он повторял это слово мысленно, пробовал на вкус — отпуск, отпуск — и оно звучало как диагноз. Без начальника. Без звонков. Без Маши. Особенно без Маши.

Он остановился у бордюра, поставил пакет на растрескавшийся бетон и вытащил телефон. Только что скачал игру — кто-то в группе написал, что «крышу сносит». Тимур усмехнулся, воткнул наушники в уши. Первый трек ударил сразу — тревожный, пульсирующий, как кардиограмма человека, который ещё не знает, что умирает.

Пшшш. Холодный газ ударил в лицо. Первый глоток — горький, спасительный.

Он пошёл домой.

Знакомая улица. Знакомые трещины в тротуаре — он знал их наизусть, как шрамы на собственной руке. Маша вчера не ответила. Позавчера тоже. «Хотела семью, а получила меня» — он почти улыбнулся этой мысли, почти сделал из боли что-то смешное.

Правая нога зацепилась за выбоину.

Мир резко накренился.

Он не успел выставить руки.

Лоб врезался в кирпич старой пятиэтажки с такой силой, что в ушах лопнул целый оркестр. Банка вылетела из пальцев, пиво потекло по трещинам асфальта тёмной лужей. Боль была белой. Потом чёрной.

Потом синей.

* * *

Сначала он решил — это кровь в глазах, радужные пятна от удара. Но нет. Воздух вокруг его головы начал шевелиться. Не от жары — иначе, глубже. Из ниоткуда, из самого воздуха, из трещины между тем, что есть, и тем, чего не должно быть, вырвались крошечные сияющие существа.

Не мухи. Не вспышки. Не галлюцинация.

Они были размером с ладонь, синие как глубокий океан в три часа ночи, с крыльями из спрессованного света. Они кружили над его головой, оставляя в воздухе нити — тонкие, светящиеся, как швы на разорванной реальности.

Первый подлетел вплотную. Глаза — два осколка льда.

— Я Азурон, — произнёс он голосом, который Тимур услышал не ушами, а прямо внутри кости лба. — Ты открыл Разлом, смертный. Глупо. Но теперь мы здесь.

Рядом возник второй — женственный силуэт, крылья фиолетово-синие, голос мягкий и ласковый, как у человека, который тебя не жалеет, но хочет, чтобы ты думал — жалеет.

— Лириэль. Мы будем с тобой, пока твой мозг не срастётся. Не бойся. Или бойся. Нам всё равно.

Третий — коренастый, крылья как битое бутылочное стекло:

— Сапфир. Я буду первым. Ты сегодня слишком много выпил. Я исправлю.

Четвёртый, длинный и почти прозрачный, прошипел без интонации:

— Вейлар. Я возьму ночь. Ты любишь спать? Я покажу, что снится по ту сторону.

Пятый, самый маленький и самый яркий, рассмеялся детским смехом. От этого смеха у Тимура волосы встали на затылке — потому что в нём не было ничего детского. Только форма.

— Ноктэль. Я буду играть с тобой, когда ты будешь плакать. Мне нравится, когда люди плачут.

Они кружили быстрее. Синий свет заполнял зрение. Тимур попытался встать — тело не слушалось. Во рту был вкус железа и пива. Он хотел закричать.

Вышел хрип.

Азурон подлетел вплотную. Крылья коснулись кожи — холодные, как поверхность телефонного экрана в четыре утра.

— Слушай внимательно, Тимур. Твой мозг треснул. Буквально. Кровь в неправильных местах. Мы — стражи Разлома. Мы можем держать тебя в одном куске. Но за плату. По очереди. Один из нас будет ходить в твоей шкуре. Ты будешь спать внутри. Или смотреть. Зависит от нашего настроения.

Лириэль мягко провела пальцем по его виску. Там, где должна была быть рана, теперь пульсировал синий свет.

— Сегодня Сапфир. Он любит выпить. Тебе понравится.

Сапфир рассмеялся — низко, почти механически — и вошёл.

Тимур почувствовал, как что-то тяжёлое протиснулось в череп. Словно рука в перчатке, но перчатка была его лицом. Его руками. Его голосом. Боль исчезла. Пришло хищное, чужое веселье.

Он — уже не он — поднялся с асфальта. Подобрал упавшую банку. Допил остатки одним глотком и раздавил её в кулаке так легко, будто это была фольга.

— Хорошее тело, — сказал Сапфир его голосом, только чуть ниже, чуть грубее. — Пойдём домой. У нас ещё пять банок. И Маша — она ведь живёт через двор, да? Может, зайдём в гости. По-другому.

Синие огни остальных засмеялись над его головой — тихо, только для него. Они не исчезли. Просто стали невидимыми для всех вокруг.

Тимур внутри собственного черепа закричал.

Никто не услышал.

Сапфир уже шёл домой его ногами, насвистывая что-то, чего Тимур никогда не слышал. Мелодию из другого мира.

А в глубине Разлома — за тонкой трещиной между летом 2018-го и тем, что ещё не случилось — май 2019 года уже знал, чем всё закончится.