Синтетическая любовь

"Синдром скомканной простыни"

Книга первая и единственная

Я — Одеяло. И это моя исповедь.

Когда меня покупали в «Икее», я мечтал о великом. Думал, буду укрывать влюблённых в ночь их первой близости. Стану свидетелем нежных объятий, тихих признаний, может, даже чьих-то слёз счастья. В моих ромбиках утонут звёзды, а моя бахрома будет ласкать голые пятки прекрасных дев.

Действительность оказалась прозаичнее. Меня купил мужик. Квадратный, храпящий, с вечно холодными ступнями. Он ел чипсы в постели и смотрел на ночь «Ютуб» с какими-то мужиками, которые орут друг на друга из-за политики. И крошки... О, эти крошки впивались в мой ватин, как осколки разбитых надежд.

Но была Она.

Подушка.

Её положили рядом со мной в первый же день. Белоснежная, с вышивкой ришелье по краям — эти дырочки сводили меня с ума. От неё пахло не пылью и не складом, а чем-то цветочным, тонким. Позже я узнал, что это кондиционер «Alpine Fresh». Но тогда... Тогда я думал, что так пахнет любовь.

Она лежала в двадцати сантиметрах от моего края и смотрела в потолок. Я не решался заговорить. Что я мог сказать? «Привет, я Стёганый, во мне дешёвый полиэстер, а в углу у меня комок наполнителя, похожий на опухоль»? Нет. Я молчал. День. Два. Неделю.

А по ночам Хозяин ложился на Неё лицом. Прямо лицом! Вдавливал свой нос в её нежное тело. И Она... Она молчала. Только тихо шелестела перьями, принимая удар. А я лежал сверху, укрывая их обоих, и чувствовал, как через меня проходят её вибрации. Её боль. Её покорность.

И в эти моменты мой ватин сбивался в тугой, горячий комок. Там, где у людей — солнечное сплетение. А у одеял... Ну, вы поняли.

---

Всё изменилось в тот день, когда Хозяин заболел.

Он пришёл с улицы мокрый, злой и сразу рухнул на кровать, даже не сняв носки. Носки! На постель! Варвар. Подушка тихо охнула, когда на неё обрушилась горячая, влажная голова. От Хозяина пахло аптекой и страданием. Он ворочался, кряхтел, кашлял прямо в неё. В Неё!

— Мне больно, — прошелестела она среди ночи. Голос у Подушки был как шёпот ветра в наволочке. — Он жжёт меня. Его температура... Я чувствую, как мои перья слипаются от пота.

Я хотел крикнуть: «Держись, любимая! Я с тобой!», но что я мог? Я был всего лишь одеялом. Меня скомкали и отбросили в ноги. Потому что больному было жарко.

Я лежал в изножье, униженный, скрученный, и смотрел, как Она страдает. Хозяин прижимался к ней щекой, и на её белоснежной наволочке проступало тёмное пятно. Пятно пота. Пятно позора. Пятно... близости с другим.

Ревность? Нет. Это была агония. Мой наполнитель скручивало в жгуты. Я готов был порваться по швам, лишь бы она не мучилась.

И тогда я принял решение.

Я сполз.

Медленно, сантиметр за сантиметром, используя каждое движение Хозяина как прикрытие. Я сползал с кровати вниз, в темноту, в пыльный мрак подкроватного пространства. Никто не видел. Простынь только проводила меня складкой удивления.

Я упал на пол. Холодный ламинат обжёг мой край. Я лежал там, грязный, униженный, и смотрел на щель под дверью. Оттуда дуло. Сквозняк ледяной змеёй полз по полу, забирался на кровать, охлаждал ноги Хозяина, заставляя его ёжиться и сильнее вжиматься в Подушку. Замкнутый круг страданий.

Я пополз. Цепляясь бахромой за каждую доску пола, я волок своё стёганое тело к двери. Это был мой крестный путь. По пути мне попались: носок (вонючий, я чуть не задохнулся), монетка (холодная и равнодушная) и клубок пыли размером с небольшую мышь. Я перевалился через всё это, как через горы трупов.

И заткнул собой щель.

Плотно. Так, что ни одна молекула холодного воздуха не могла пробиться сквозь мой ватин. Я стал плотиной. Я стал стеной. Я стал героем.

— Что ты делаешь? — донёсся сверху шелест Простыни. — Ты же испачкаешься! Там пыль! Там, прости Господи, кошачья шерсть, хотя кота у нас нет!

— Молчи, — прохрипел я. — Я спасаю Её.

Сверху раздался тихий, полный боли голос Подушки:

— Одеяло?.. Где ты? Мне... мне холодно одной...

Мой ватин сжался в точку размером с горошину. Она думает обо мне! Даже сейчас, когда её плющит Хозяин, она ищет меня. Я хотел закричать: «Я здесь, родная! Я защищаю тебя!», но кричать не мог — во-первых, я одеяло, во-вторых, я был забит в щель, как кляп в рот болтливого свидетеля.

Всю ночь я слушал её стоны. Хозяин выздоровел. Он перестал потеть, дыхание выровнялось. Подушка вздохнула с облегчением. А я лежал на грязном полу, вжатый в щель, пропитанный пылью и сквозняками. Но я был счастлив. Потому что она была спасена.

Утром Хозяин встал, потянулся и увидел меня.

— А это что за херня? — сказал он, глядя на грязный комок в дверном проёме. — Фу, пылищи набралось.

Он поднял меня двумя пальцами, как дохлую мышь. Подушка смотрела на меня с кровати. Я видел её — такую чистую, такую красивую, такую недосягаемую.

— Одеяло! — прошелестела она. — Что они с тобой сделали?!

— Я люблю тебя, — прошептал я. — И я не жалею.

Хозяин, конечно, не слышал. Он понюхал меня и скривился.

— В стирку.

---

Стирка — это ад.

Вас засовывают в барабан. Вокруг темнота и другие смертники: пара грязных футболок, полотенце с подозрительным пятном и носок, который ищет свою пару уже третью жизнь. Вода. Холодная, безжалостная вода проникает в каждую мою клеточку. Мой ватин набухает, тяжелеет, я чувствую, как тону в собственной беспомощности.

А потом начинается вращение.

Меня крутит, вертит, бьёт о стенки. Футболка липнет ко мне мокрым брюхом. Носок забивается в складку. Я ору, но мой крик тонет в шуме мотора и плеске мыльной пены. Пена! Она везде. Она проникает в мои ромбики, в мои стежки, в саму мою душу. Химический запах «Альпийских лугов» выжигает всё, что было мной.

Я думал только о Ней. О Подушке. Как она там, одна, на кровати. Кто укрывает её теперь? Может, этот... этот выскочка Плед? Клетчатый урод, который всегда лежал в кресле и ждал своего часа. Я представлял, как он раскинулся на моём месте, как его мерзкая бахрома касается её нежного ришелье. И от этого меня крутило сильнее, чем от центрифуги.

Когда всё закончилось, я был уже не я.

Меня вытащили, встряхнули, повесили на верёвку. Солнце палило моё истерзанное тело. Я висел, как повешенный, и капли воды стекали с моих углов, словно слёзы. Я стал чище. Но внутри что-то умерло.

---

Возвращение было мучительным.

Меня положили обратно на кровать. Родная кровать! Я должен был радоваться. Но я чувствовал себя чужим. Я пах иначе. Раньше от меня пахло... ну, Хозяином. Затхлостью, немного чипсами, его телом. Это был наш запах. Наш с Подушкой общий запах, мы были частью одной экосистемы.

Теперь я пах «Альпийскими лугами». Кондиционером.

Подушка лежала на своём месте и смотрела на меня. Её наволочка была всё так же бела, ришелье всё так же дыряво, но в её взгляде (а у подушек есть взгляд, поверьте) читалось смятение.

— Ты... — прошелестела она. — Ты вернулся.

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как прежде — глухо и ватно. — Я вернулся.

Она помолчала. Потом её уголок дрогнул.

— Ты пахнешь... иначе.

Сердце моё (тот самый комок в левом нижнем углу) пропустило удар.

— Это всего лишь порошок, — сказал я. — Это смоется.

— Нет, — она покачала своей пухлой середкой. — Это не смоется. Ты пахнешь... химией. Ты чужой.

В этот момент на кровать запрыгнул Плед. Он нагло улёгся между нами, сверкая своей клетчатой рожей.

— Чего приуныл, Стёганый? — хмыкнул он. — Тебя постирали, ты чистый, радуйся.

— Пошёл вон, — процедил я.

— А вот и не пойду, — Плед растянулся ещё шире. — Я теперь тут главный. Пока ты там в стирке прохлаждался, я ЕЁ укрывал. И знаешь, что? Ей понравилось.

— Это правда? — я посмотрел на Подушку.

Она молчала. И это молчание было страшнее любого ответа.

— Я спасал тебя, — прошептал я. — Я заткнул собой щель. Я лежал в пыли. Меня крутили в аду с носком. Я всё это вынес ради тебя. А ты... ты променяла меня на плед?

— Дело не в пледе, — тихо ответила Подушка. — Дело в запахе. Ты пахнешь не так, как раньше. Ты пахнешь... как все остальные. Как новая футболка. Как полотенце из шкафа. Ты потерял наш запах. Ты потерял... себя.

И тут до меня дошло. Вся трагедия моего существования сжалась в один колючий комок синтепона.

Я пожертвовал собой, чтобы спасти её. А спасённая, она не может принять меня таким, каким я стал после жертвы. Я спас её тело, но потерял нашу общую душу.

Я лежал на своей половине кровати, воняя альпийскими лугами, и смотрел в потолок. Подушка лежала в двадцати сантиметрах от меня и тоже смотрела в потолок. Между нами нагло посапывал клетчатый Плед.

В комнату вошёл Хозяин. Он почесал живот, посмотрел на нас, зевнул и сказал в пустоту:

— Что-то подушка старая стала. Надо новую купить. И одеяло это... из «Икеи», дешёвка, тоже пора выкидывать.

Мы с Подушкой вздрогнули одновременно. Впервые за долгое время наши движения совпали. Мы переглянулись.

И в этот момент я понял: пока есть общий враг, есть и надежда.

— Прости меня, — прошелестела она.

— Это ты прости, — ответил я.

Плед попытался что-то вякнуть, но я накрыл его собой. Плотно. Так, что он заткнулся.

Впереди у нас была новая битва. Битва за право остаться на этой кровати. За право быть вместе. За право пахнуть так, как мы хотим.

Я — Одеяло. И это только начало.