Синтом шизофрении?

Один и тот же сон

мне повторяться стал.

Мне снится, будто я

от поезда отстал.

Один, в пути, зимой,

на станцию ушел,

а скорый поезд мой

пошел, пошел, пошел.

И я хочу бежать

за ним — и не могу,

и чувствую сквозь сон,

что все-таки бегу...

Этот текст, хотя и основанный непосредственно на нескольких клинических кейсах, построен как рефлексия автора, беря начало от личных его раздумий и сомнений. «Сон об уходящем поезде» Юрия Левитанского в качестве эпиграфа является здесь, по-видимому, наиболее точным ощущением непростых попыток осмыслить ряд тяжелых психотических расстройств через оптику психоанализа Жака Лакана… в которую нелогичным, реальным лишь во сне образом вкраплены парадигмы иных концепций, в том числе и экзистенциально-гуманистического вектора (что, на мой взгляд, странно даже для сна). Но, тем не менее. Я построю этот текст как диалог, в котором поэтические размышления автора станут чередоваться интерпретациями тех или иных парадигм, что даст возможность читателю, независимо от его бэкграунда знаний, понять логику изложенного. Этот подход способен показаться — и совершенно справедливо — излишне пёстрым, мешаниной различных взглядов; но порой такое оправдано. Существуют явления и вещи, понимание которых многое теряет от попыток облечь это понимание в слова, вербализировать их непростую суть; и в этом случае чередование разных оптик оказывается весьма полезным.

Попробуем? В любом случае, даже не поверив безумным мечтам автора — дочитав до конца, вы будете знать больше, нежели сейчас.

Это повествование я начну, оттолкнувшись от своего сна. Который, несмотря на пикантность ситуации, отнюдь не содержит эротизма… нет, но я сталкиваюсь с действительно непростой задачей: в комнате находится девушка, и нужно незаметно выпроводить ее из квартиры, но так, чтобы это осталось незамеченным для жены. Которая пока еще в неведении о происходящем, но тоже где-то здесь, за дверью. Сон повторяется, по-видимому, неоднократно, не находя решения, во всяком случае — я помню его таким. Что, в лакановской оптике, призвано подчеркнуть структурную неразрешимость ситуации.

Этот сон является прямым воплощением нехватки Большого Другого (manque de l’Autre) — основополагающей нехватки Большого Другого. Девушка призвана обозначить объект а (objet petit a) — остаток, что вызывает желание, но неспособен быть полностью интегрирован в символический порядок. Жена олицетворяет Большого Другого (символический закон, супружеский и социальный порядок), а невозможность совместить обе фигуры в едином пространстве демонстрирует конститутивную несовместность желания субъекта и требования Другого. Субъект не «имеет нехватку» — он именно ею является. Именно отсюда я и начну: сон демонстрирует заведомую тщету попыток символизировать, «вычерпать» содержание нехватки.

Непонятно? Что же, полистайте что-нибудь из Лакана на досуге. На самом деле, я говорю сейчас о простейшем, хорошо вам известном: о нашей с вами обреченности гнаться за целью, но никогда ее не достигнуть. Едва получив страстно желаемое, мы тут же к нему охладеваем: появляется новая цель, а старая обесценивается. Это и есть, в понимании Лакана, следствие нехватки (manque), фундаментальной основы человеческого бытия: та самая пропасть... в которую лучше всего не вглядываться.

Но в том еще беда, и, видно, неспроста,

Что не годятся мне другие поезда.

Мне нужен только тот, что мною был обжит.

Там мой настольный свет от скорости дрожит.

Там любят лечь — так лечь, а рубят — так сплеча.

Там речь гудит, как печь, красна и горяча.

Мне нужен только он, азарт его и пыл.

Я знаю тот вагон. Я номер не забыл.

Он снегом занесен, он в угле и в дыму,

И я приговорен пожизненно к нему!

Мне нужен этот снег. Мне сладок этот дым,

Встающий высоко над всем пережитым.

И я хочу за ним бежать — и не могу,

И все-таки сквозь сон мучительно бегу,

И в замкнутом кругу сплетающихся трасс

Вращение Земли перемещает нас...

Да, но эта отправная точка одновременно является и сокровищницей: из неё способно быть извлечено, хотя и недешёвой ценой, профессионально значимое психологическое (например) знание. «Лишь тот достоин чести и свободы, кто каждый день идёт за них на бой» — пожалуй, эта идеологема Гёте очень неплохо описывается лакановской нехваткой. Вот только остановиться Фауст уже не в состоянии: попытка исчерпать неисчерпаемое («Остановись, мгновенье, ты прекрасно») неизбежно приведёт к затоплению им. Что означает, в терминах современного психоанализа, безусловные распад и смерть личности (победу Мефистофеля).

Но именно здесь сокрыт и лукавый обман, свойственный любому договору с нечистым. Чем успешнее символизация (превращение нехватки (manque) в S₂ — знание), тем отчётливее иллюзорность и нарочитость. Полученное таким образом "изнутри" знание — "снаружи" остаётся вполне адекватным (подтверждённым и коллегами и клиентами), но для тебя самого теряет ценность. Это классическая лакановская диалектика наслаждения (jouissance): успешная символизация лишает материал наслаждения, оставляя Реальное (le Réel) тревожно стучать, будто пепел Клааса в сердце — ощущением искусственности, нарочитости. И именно на этом этапе возникает вопрос о синтоме (sinthome, семинар XXIII Лакана): возможно ли изобретение четвёртого узла (RSI: Реальное, Символическое, Воображаемое), который позволил бы связать воедино развязанное, т.е., по сути, наслаждаться своей нехваткой, без любых попыток её исчерпать?

Аналогия из старой сказки: ученик колдуна вызвал джинна, который требует распоряжений. Приказ полить цветок, что явно не тянет на вселенский нарциссизм мечтаний доктора Фауста, приводит к затоплению всего дома. Алло, месье Жак, нам срочно нужно решение этой проблемы. Что посоветуете?

На этом самом месте автор вводит в свой синтез первую дополнительную парадигму — юнгианскую. Тульпа, являющаяся формой осознанной диссоциации, выступает воплощением архетипической Тени. Посредством практики, близкой к активному воображению (active imagination), вытесненные содержания получают автономную форму. На первый взгляд это противоречит классической юнгианской интеграции, где Тень в конечном итоге ассимилируется в Ego в целях движения к Самости: тульпа же закрепляет плюральность, оставаясь "постоянной другой". Однако динамика происходящей у нас на глазах психологической мистерии, как увидим далее, снимает это возражение.

Именно нарциссическая позиция «я хозяин тульпы» становится триггером, который запускает процесс колебаний. Попытка полного контроля над тульпой структурно обречена на провал (провал в лакановской перспективе — см. ниже), и этот провал переводит статичную диссоциацию в ритмичную, обратимую интеграцию Тени. Тульпа перестаёт быть фиксированным отдельным объектом и превращается в фигуру, которая периодически "сливается с фоном", позволяя Тени ассимилироваться без психотического затопления и без окончательного растворения плюральности. Таким образом, одна и та же динамика (работа с вытесненным) описана уже не как линейная интеграция или статичная множественность, но как структурное удержание множественности, посредством колебаний достигающая подлинной своей ассимиляции.

Здесь сама собой напрашивается аналогия с т.н. пендуляцией (pendulation) Питера Левина. Суть его авторской методики работы с травмой заключена в том, чтобы научить нервную систему раскачиваться между сжатием (боль, защита) и расширением (ресурс, покой), не застревая ни в одной из позиций. Психологическое здоровье в данном случае — не отсутствие боли, но — способность к пульсации. Для возвращения к героике нарциссического начала работают техники центрирования (например, ощутить стопы, границы тела), т.е. вернуть себе активный залог "я могу"; противоположный же полюс характеризуется сменой фокуса на внутренний объём: слушать полости тела, позволять дыханию случаться, следовать за микро-движениями без инициации их.

Результаты подобной практики, если она правильно реализована, не заставят себя ждать. Создавая тульпу, собственно говоря, в юнгианской парадигме мы не заняты ничем иным, кроме как интеграцией архетипа в сознание; видимое только лишь своему Автору маленькое дружелюбное существо неким малопонятным образом оказывается соткано из злокозненной когда-то Тени… и вот тут давайте обратим пристальное внимание на странную эту фигурку, нередко стремящуюся занять вполне определенное положение возле правой ноги хозяина. Этот феномен способен иметь знаковую интерпретацию, к которой мы вернемся чуть позже: в те моменты, когда "собачка растворяется в фоне" (пожалуйста, прочтите еще раз предыдущий абзац, короткой строкой повествующий о пендуляции Левина) — вместо нее мы видим поистине поразительное.

А теперь взглянем на происходящее через бионовскую оптику, переосмыслив сознанную диссоциацию тульпы как контейнер — суррогат «глаз Матери» (maternal reverie). В терминах Биона сырые β-элементы (немыслимые аффекты, фрагменты Реального, порождённые нехваткой (manque)) проецируются в тульпу, где они подвержены альфа-функции: трансформируются в мысли и сны, т.е. символы, пригодные для мышления. Особенно ярко эта функция проявляется в клинической практике при параноидных состояниях, близких к шизофрении: тульпа даёт немедленный, внутренний, полностью контролируемый контейнер, обходя разрушенный перенос и форклюзию Имени-Отца (foreclosure, лакановский термин). Таким образом, одна и та же динамика — работа с нехваткой — теперь описана как пре-символическая трансформация: тульпа не просто держит β-элементы, но возвращает их субъекту уже в обработанном виде, снижая необходимость бесконечного «вычерпывания» в символическом регистре.

На этом этапе наш синтез уже позволяет говорить о тульпе как о функциональном синтоме (sinthome): будучи изобретена субъектом, осознанная диссоциация организует наслаждение (jouissance) внутри самой нехватки и стабилизирует связку RSI (Реальное — Символическое — Воображаемое). Однако конструкция всё еще остаётся статичной. Поэтому, не останавливаясь на достигнутом (да-да, пресловутое "еще немного, и я пойму всё"), мы пойдем дальше и введём четвёртую парадигму — экзистенциально-гуманистическую оптику Джеймса Бьюдженталя. Поначалу тульпа лишь усиливает нарциссическую основу личности («я хозяин») — уровень «я-как-объект» (self-as-object), где Ego отождествляется с владением (mastery) и контролем. Именно эта нарциссическая позиция становится триггером динамики: попытка полного контроля над тульпой, как уже было сказано выше, структурно обречена на провал в лакановской оптике. Субъект пытается сделать тульпу идеализированным воображаемым двойником (*a’*), в котором он мог бы увидеть завершённость, отсутствующую у него самого. Однако получившая, вследствие диссоциации, автономию, часть личности по своей природе есть материализация объекта а (objet petit a) — того самого остатка, что конституирует желание (désir) и по определению не поддаётся полной фиксации ни в Воображаемом, ни в Символическом. Попытка контроля равносильна здесь попытке поймать причину желания; едва субъект приближается к иллюзии владения (mastery), Реальное прорывается сквозь Воображаемое, тульпа оживает автономно, и наслаждение (jouissance) уходит из объекта. Этот неизбежный провал — не технический сбой, а встроенный структурный механизм, который запускает переход к подлинной субъективности, одновременно нивелируя возражение о неинтегративном характере тульпы.

Качели (пендуляция) между полюсами "я хозяин тульпы" и "я субъект" (или "я сам тульпа", если угодно) описываются как figure-ground reversal (переключение фигуры и фона, Gestalt switch) — классический механизм, хорошо известный в гештальт-терапии и имплицитно присутствующий у Бьюдженталя. На полюсе героики тульпа чётко различима именно как фигура, объект. Но по мере динамики процесса диссоциированная часть личности всё более и более "сливается с фоном", а субъект переходит на уровень "Я-субъект" (I-as-subject) — пре-рефлексивной подлинной присутственности. В высшей точке этого процесса возникает феномен "второго зрения" (или "второго внимания, говоря языком Карлоса Кастанеды): вместо привычных объектов мы начинаем видеть энергетические коконы — плотные, светящиеся поля, что напрямую следуют из бьюдженталевского "основания бытия" (ground of being), хотя сам автор сознательно не акцентировал этот слой (его клиническая задача ограничивалась социальной адаптацией, отнюдь не стремясь к трансперсональному уходу).

Как вам такая попытка связать воедино несвязуемое? Да-да, уже слышу возмущенный ропот. Ну, что поделать; не забывайте, речь всего лишь о странных снах автора, не более того. Итак, к чему мы пришли? — да, тульпа-синтом как остановка суггестии нехватки (manque). Подытожим.

Тульпа, функционируя как sinthome, способна радикально изменить отношение субъекта к собственной нехватке. В позднем Лакане sinthome — не «лечение» нехватки (manque), но способ организовать наслаждение (jouissance) внутри самой дыры, не пытаясь её заполнить. Когда субъект воспринимает нехватку как непреодолимую тягу к знаниям (например, в "Тени" Евгения Шварца: "Еще немножко – дня два-три работы – и я пойму, как сделать всех людей счастливыми"), он оказывается во власти метонимии желания (désir): символизация лишь усиливает ощущение «нужно ещё больше». Тульпа-синтом разрывает эту цепь. Она фиксирует точку наслаждения (jouissance) внутри нехватки (manque), превращая бесконечное вычерпывание в принятую, глубоко интегрированную в личность иллюзию. Субъект получает возможность сказать: "На этом всё, хватит. Да, я не узнал и не понял неизмеримо много, но здесь я остановлюсь". Это не капитуляция, а идентификация с собственноручно найденным способом наслаждаться нехваткой.

Клинически значимым является и обратный случай, когда тульпа не становится синтомом, а остаётся лишь инструментом. В этом режиме она провоцирует наслаждение (jouissance), но не организует его: субъект использует тульпу как «полезный объект» (для интеграции Тени, контейнирования β-элементов или самоуспокоения), однако не идентифицируется с ней как с личным способом жить с нехваткой (manque). В результате наслаждение (jouissance), временно отложенное, возвращается с удвоенной силой — как усиленная суггестия «ещё больше», теперь уже с привкусом разочарования и иллюзорности. Подобная динамика хорошо известна в клинической практике: инструментальная тульпа способна привнести кратковременное облегчение, но затем усилит ощущение пустоты и бесконечной погони за полнотой знания. Внимание, такое действительно способно представлять опасность.

Переход от инструментального использования к подлинному sinthome нередко требует элемента глубокой эмпатии, который выводит тульпу из разряда аутотренинга, психологических техник. Возможностей реализации такого немало, и я упомяну лишь об одной из них: когда в роли осознанной диссоциации выступает образ дорогого умершего существа — например, любимой кошки или собаки, — происходит решающий сдвиг. Эмпатия к этому образу (скорбь, нежность, принятие его автономности и конечности) превращает тульпу из контролируемого "объекта а" в живое воплощение принятой иллюзии. Субъект более не использует тульпу — он живёт с ней и в ней, как с частью своей нехватки и как в своей психологической реальности. Именно такая конфигурация позволяет осознанной диссоциации личности превратиться в синтом: перестав быть средством и обернувшись тем самым "осознанием", которое, по метафоре дона Хуана, скармливается Орлу вместо самого субъекта. Наслаждение (jouissance), ранее безраздельно владевшее субъектом посредством непреодолимой архетипической суггестии — добивается наконец своего и отпускает на свободу.

Итак, одна и та же психологическая динамика содержит четыре взаимодополняющих описания:

— Лакан: осциллирующий sinthome, позволяющий наслаждаться нехваткой (manque) без его исчерпания;

— Юнг: ритмичная, обратимая интеграция Тени через active imagination;

— Бион: динамический container, интернализующий α-функцию;

— Бьюдженталь: катализатор figure-ground oscillations, инструментарий аутентичности.

Терапевтический процесс психотических состояний, имеющий в основе описанную схему, получил, таким образом, чёткую логику и последовательность стадий.

Стадия 1. Активация (нарциссический триггер). Субъект сознательно создаёт диссоциацию как автономную фигуру, акцентируя героику позиции "я хозяин". Это одновременно усиливает проекцию Тени (Юнг), запускает контейнирование β-элементов (Бион) и обнажает воображаемое владение (imaginary mastery) над нехваткой (manque, Лакан).

Стадия 2. Колебания (пендуляция, figure-ground reversal). Посредством практики диалога и присутствия субъект переживает естественные качели. Тульпа то выступает как чёткий объект, то растворяется в фоне, причём данный ритм, по-видимому, недоступен для локализации (это создало бы новый проект эго, а цель как раз противоположна). На данном этапе происходит трансформация: β-элементы перерабатываются в α-элементы, Тень ритмично ассимилируется, фантазм контроля деконструируется.

Стадия 3. Пик аутентичности. Когда колебания достигают максимальной амплитуды, осознанная диссоциация полностью "сливается с фоном". Субъект переживает состояние подлинной субъективности, вместо объектов наблюдая энергетические поля. Нехватка (manque) перестаёт быть "неисчерпаемой сокровищницей", становясь фоном бытия. Наслаждение (jouissance) возникает помимо процесса символизации, через прямое присутствие. Иллюзорность профессионального знания исчезает: знание больше не нужно «вытаскивать» — оно возникает как побочный продукт бытия.

В этот момент вновь вернемся к собачке, преданно притулившейся у правой ноги своего хозяина. Почему именно там? — именно тогда, когда тульпа сливается с фоном, мы начинаем понимать, что она показывала нам границы энергетического кокона, расположившись непосредственно подле них и никогда этих границ не преступая. Звучит фантастично, не правда ли? Но так только на первый взгляд. Подумайте, и вы поймёте. Если захотите понять.

Стадия 4. Интеграция и стабилизация. Тульпа сохраняется как осциллирующий sinthome: анализант теперь способен передвигаться (нет, не полностью свободно, надо признать, но всё же) между полюсами "хозяин / субъект" сознательно, используя их как регулятор. Что предотвращает как фиксацию в imaginary trap (Лакан), так и психотическую декомпенсацию (полное слияние, "я тульпа").

Данная схема приводит к клинически значимым результатам, сохраняя строго психологическую рамку. "Я" пациента постепенно освобождается от объектных (в стилистике Мелани Кляйн) отношений: довлевшая прежде зависимость "а как я выгляжу в глазах других?" утрачивает свою значимость, что ведёт к заметному снижению тревоги и повышению внутренней свободы. При этом "Я-субъект" Бьюдженталя не представляет собой растворения индивидуальности в абсолюте. Парадоксальным образом именно динамика качелей между нарциссической героикой («я хозяин тульпы») и найденной таким образом субъективностью — способна вести к состояниям, обнаруживающим заметное структурное сходство с описанными Шри Ауробиндо формами т.н. "космического сознания", при сохранении чёткой индивидуальной идентичности. Таким образом, практика остаётся в рамках клинически ориентированного подхода, где трансцендентный опыт возникает как побочный эффект работы с лакановской нехваткой, а отнюдь не как самоцель.

Предлагаемый синтез не претендует на гармоничное единство четырёх (или уже больше?) школ — все они принципиально расходятся в целях (самость у Юнга, jouissance в manque у Лакана, thinking apparatus у Биона, социальная адаптация у Бьюдженталя). Однако именно в этом напряжении и состоит искомая логика: каждая парадигма освещает одну и ту же динамику — работу субъекта с нехваткой — с новой стороны, делая осознанную диссоциацию универсальным динамическим оператором (и "представителем тела", что важно отметить). В результате бесконечное черпание из нехватки (manque) сменяется балансом в поле бытия, где субъект перестаёт пытаться заполнить дыру и начинает жить с ней как с фоном собственной аутентичности.