Синяя птица...

…мы длинной вереницей пойдем за синей птицей…

Ноябрь. Утро. Понедельник. Мысли витают в голове вяло и неохотно, мимо бегут люди, шумит московская подземка. Бросаю растерянный взгляд на часы: «Черт…» Впрочем, в этом году я опаздываю постоянно. Вот и сейчас остается меньше десяти минут до открытия кафедры.

Выталкивая горячий воздух из туннеля, на платформу станции «Арбатская» подходит Акварельный поезд. Он десять лет циркулирует по линиям метро, но именно в этот раз я невольно обращаю внимание на его цветовое исполнение: багровыепионы, коричневые хризантемы. Воплощение кошмарного сна — гигантские растения-мутанты. В противовес грязно-бурой оболочке, внутри на стенах радостно-пастельные работы школы Андрияки. Припомнились слова статьи, опубликованной к запуску проекта: «необычный поезд добавит ярких красок в жизнь пассажиров столичного метро, напомнит им о красоте, которая находится рядом с ними, но зачастую остается незамеченной. Человеку, который спустился в метро, будет приятно отдохнуть душой, прокатившись в таком необычном и красивом составе». Да, уж: кошечки, птички, грибочки. Выдохнув зажатый зубами воздух, расслаблено приваливаюсь к поручню, по позвоночнику скатывается струйка холодного пота.

Я знал, что восприятие цвета определяется индивидуальностью человека. Но такого сильного воздействия не ожидал. Испытать в короткий интервал времени страх, а потом восхитительное чувство покоя — это все равно, что побывать в русской бане: раскалиться до вишневого цвета, задохнуться жаром, и потом с радостным улюлюканьем кинуться в холодную прорубь.

На освещенном ярким светом холсте нежно-изумрудное поле; каждая травинка четкой линией устремлена в бирюзовое небо, а на нем — стая птицчерными галочками движется на золотое пятно солнца. Неужели за окнами уже осень? Вроде бы еще вчера мы с Надеждой лежали на травке в Подмосковье, лениво отмахиваясь от настойчиво жужжащей мошкары, и наслаждались отдаленностью от мегаполиса. И потом понеслось, поехало; зашумела и закрутила в техногенный омут Москва.

Наденька… Моя девушка. Чудесный человечек. Начинающий фотограф, дочка научного руководителя, Георгия Светлого. Все в этой девушке радовало и забавляло: сведенные меж собой густые брови, огромные медовые глаза, очерченные пушистыми ресницами; слегка вздернутый симпатичный носик в россыпи мелких веснушек; аккуратные губы: нижняя — выпуклой алой подушечкой беззастенчиво манила к поцелуям. Всхлипы заливистого смеха, надкусывание губы в частой задумчивости, навинчивание пепельных локонов на указательный палец в момент сильного волнения. Я любил ее, боялся потерять и надеялся на ответное чувство. И мне казалось, что это чувство было. Пока не появился он — кумир, идеальный мужчина, «вроде как» гениальный фотограф известного публицистического журнала.

Разворачиваюсь к надписи «не прислоняться». Всматриваюсь в расплывчатый овал лица и грустно подмигиваю этому отражению. А чего я, собственно, ждал? Что одаренная экзальтированная принцесса предпочтет черному рыцарю бедного трубадура? Совместные фотосессии «гениального» мастера и жаждущей знаний «фотографистки», затем партнерская работа над новой серией о городах России «глазами современной молодежи», долгожданный проект и выход в издание первого альбома, а потом — презентации, встречи с журналистами, поклонниками, вечеринки, празднества. С каждым днем моя Надежда уходила все дальше и дальше. А позже я узнал: любимая девушка подсела не только на славу, но и на кокаин — модный элемент жизни высшего общества. Думаете, я не боролся? Вы плохо меня знаете: я жил надеждой ее спасти и вернуть…

* * *

Наступил декабрь, я утвердил проект. Реализованная на бумаге идея о глубине визуального воздействия на человека привлекла внимание сначала руководства нашего НИИ, затем поступательно поднялась вверх, и идею неожиданно запатентовали. Приличный по моим меркам гонорар потратил на подарок: чувствительный объектив для макросъемок. Преподнес в цветном пакете, а затем час слушал восторженное воркование, принимал тугие объятья, легкие шлепки поцелуев и благодарный секс перед уходом. После долго лежал на диване, курил и смотрел в потолок, рисуя на пожелтевшей со временем поверхности очередные схемы, спектры, диаграммы.

Лежа в пустой квартире и вслушиваясь в тишину, я был уверен, что нашел волшебное средство, чтобы вернуть смысл существованию…

* * *

Получаю короткое сообщение на мобильный: «проект согласовали, завтра первый обкат, до связи» — задумчиво раздавливаю сигарету меж пальцев. Выкидываю останки в форточку, прислоняюсь лбом к студеному стеклу и несколько мгновений слежу за падением снега. Меня всегда умилял этот продуманный природой хаос. Помнится, в детстве стоял под серым небом, запрокинув назад голову, и открытым ртом ловил белые хлопья. Попадая на язык, снежинки быстро таяли, и я в восторге от единения с природой закрывал глаза, распахивая крыльями руки.

Когда я рассказывал о детстве Надежде — она смеялась…

* * *

— Почему пешком? — любимая женщина тянет меня назад, и я ловлю себя на мысли: как же хочется коснуться горячим дыханием морозной дымки между нами. Поймал и отпустил в свободное плаванье: авось затеряется на дне…

— Пробки… Снегопад… В метро новый поезд сегодня запустят, — я держал ее руку в теплой ладони и старался не думать о том, как скучал по этому прикосновению.

— Новый поезд? А я не взяла фотоаппарат… Женя, давай вернемся…

«Только не смотри на нее, иначе и правда придется вернуться…» — сжав чуть сильнее тонкие пальцы, переступаю порог.

— Запрещено фотографировать, — шепчу, оглядываясь на спешащих к эскалатору людей. — Ты новости смотришь?

— Пользоваться не запрещено? А снимать, стало быть, не моги, — Надежда вырывает руку и дует на побелевшие от крепкого рукопожатияпальцы.

— Пойдем, ты опаздываешь…

Смотрю на входящих в метро людей и не могу понять, откуда это ощущение узнавания. Эскалатор. По боковому поручню мимо скользит газета и застревает, натолкнувшись на круглый фонарь. Надежда протягивает руку и, схватив сложенные прямоугольником страницы, победно салютует вверх.

— Почитаешь в дороге, — скрутив газету, Надежда,игриво проведя пальчиками по отвороту моей куртки и, отогнув его в сторону, вкладывает внутрь добычу.

«Арбатско-покровская линия работает в измененном режиме. Для перемещения по городу пользуйтесь другими линиями метрополитена. О каждом прибытии экспериментального поезда «Синяя птица» будет сообщено предварительно. Поезд следует без остановок до конечной станции. Первое прибытие «Синей птицы» через 20 минут »

Голос диктора сегодня иной.

— Жень, нам до какой станции?

—-До конечной… — устало сажусь на лавочку. — Только ты поедешь одна.

Надежда встает надо мной. Под густыми ресницами темными кругами отпечатался год, который она жила без меня. Громко звучит, но смысл иной: это я жил без нее, а Надежда жила у другого. Каламбур из слов, впрочем, как и вся моя жизнь.

— Мы же договорились, что ты сама принимаешь решение — ехать тебе на лечение или нет. «Мне не нужен конвоир» не твои ли слова? — подтягиваю ее за руки и обхватываю коленями. Любуюсь снизу вверх, а она прячет взгляд медовых глаз или отводит его в сторону, делая вид, что разглядывает рядом стоящих людей. В последнее время она перестала смотреть мне в глаза.

— Ты проводил меня до поезда и все? Как романтично… — разочарованно, с легким привкусом издевки.

— Мне стало интересно, что город придумал на этот раз… И потом я хочу смотреть вслед, стоя на перроне, — улыбаюсь осторожно и, не сдержавшись, глажу ладонью по бедру.

— После ты меня встретишь?

— Конечно, — наблюдаю за группой подростков: темные тени под глазами, красные белки глаз… Додумать? Нет времени… слышу сигнал о прибытии «Синей птицы». Звучит приятная мелодия ушедшего века.

На дальней станции сойду —

Трава по пояс!

Зайду в траву,

Как в море, босиком!

И без меня

Обратный скорый, скорый поезд

Растает где-то

В шуме городском.

Как правило, ностальгия и мысленный возврат в уют прошлого — лучший фон для зрительного восприятия образов. Знаю об этой уловке, но как приятно слышать, что кто-то еще додумался воспользоваться этим!

Люди подходят к краю перрона и, выглядывая из-за голов соседей, пытаются разглядеть в зеве туннеля его приближение. Мы тоже встаем, и от резкого движения из-за пазухи выскальзывает газета, поднимаю ее. В левом углу крупный заголовок «Поезд смерти». Раскрываю статью и читаю первую строчку: «власти утверждают, что разработанный в НИИ ЭИОД экспериментальный состав послужит для положительного визуального воздействия на человека, волшебным образом избавляя от вредных привычек, но это не так…»

— Женя, посмотри какая прелесть… — Надежда толкает меня в бок. Из черного туннеля мягко струился голубой свет, постепенно вырисовывая тонкие линии и образуя контуры входящего на станцию состава. Он вплывает словно большой фрегат, небесно чистый, несущий покой, умиротворение. Он вызывает в душе надежду на чудо.

Опускаю взгляд и выхватываю очередной отрывок: «мощное световое воздействие сменится искусно созданным рисунком, цветовой гаммой, напоминающий бесконечное пространство неба, формируя в сознании чувство умиротворения и поиска защиты у Господа…»

Поезд беззвучно останавливается, раздаются аплодисменты. Синяя птица счастья… Салон оснащен широкими прозрачными дверьми, сквозь них вижу стены цвета слоновой кости, отмечая — в вагонах нет посадочных мест: «но никто не знает, что там внутри», мягким щелчком створки вагона разъезжаются в стороны, приглашая пассажиров внутрь. «Так вот оно лекарство!» — запоздалая догадка. Хватаю Надежду за руку, придерживая ее порыв.

Я знаю, что будет после того, как она войдет внутрь вагона и за ней закроются двери. Ведь я придумал это!

Я создал схему для перепрограммирования эмоций: резкая смена чувства покоя на всепоглощающий ужас. Перепрограммировать сознание человека, дабы избавить его от порока.

Мою идею воплотили в поезде «счастья» … И, предоставив «билет» на первый сеанс, организаторы не посчитали нужным поставить автора в известность, как именно реализован его проект.

— Женя, пусти меня… — Надежда вырывает руку и входит внутрь. В вагоне стоят «приглашенные» на первый прогон... С легким шелестом закрываютсядвери. Оглядываюсь — на перроне я один. Гаснет свет, окна стоящего рядом поезда бросают желтые блики на темный пол. С трудом оторвавшись от мечущихся в них теней, поднимаю взгляд: в стеклянных проемах — искаженные ужасом лица. Такие одинаковые в этот миг. Нахожу глазами раскрывающиеся в рваном крике губы, наблюдаю струйку слюны на съехавшем в бок подбородке, искаженные, потекшие вниз черты любимой женщины. Она не видит, как я, метнувшись к прозрачным дверям, стучу кулаками по бронированной поверхности, пытаясь разбить разделяющую нас преграду…

Поезд трогается. Понимаю, что меня оттаскивают от края люди-тени, ощущаю, как я лечу трясущимся и стонущим кульком на пол. Прокусывая губы, не замечая боли, я просто смотрю ему вслед… Стою на коленях и смотрю, как поезд пожирают темные недра туннеля.

Кто-то «чужой» вкладывает в повисшую плетью руку газету, и я непроизвольно подношу ее к саднящим глазам:

«…не догадываясь об истинных целях, многие думают, что провожают близких в реабилитационный центр, а на самом деле отправляют их в никуда. Можно ли назвать человечной идею — собрать в одном месте «больных», по меркам «здорового» общества, людей и хладнокровно всех уничтожить…»

Медленно оседаю вниз и перестаю думать.

«Прибытие следующего поезда «Синяя птица» ровно через 20 минут»