Синяя птица

Не каждую тишину можно назвать гробовой. Гробовая тишина обязательно сопровождается тяжелым чувством надвигающейся опасности. Наша дорога до дома прошла именно в такой тишине.

Женщины сидели на заднем сиденье автомобиля, напротив меня, но старались не встречаться со мной взглядами. Генриетта Теодоровна смотрела исключительно в окно, даже когда мы ехали в кромешной тьме через лес. Не знаю, о чем думала гувернантка, но явно не о красоте природы. Молчание Генриетты Теодоровны откровенно радовало. Пусть в последнее время гувернантка смягчилась, и даже иногда проявляла ко мне дружелюбие, я по привычке относилась к ней с подозрением.

Тетушка также хранила молчание, напряженно постукивая пальцами по моему личному делу, которое всю дорогу сжимала в руках. В отличие от помощницы, графиня Кепп все-таки перебрасывалась редкими фразами с Дэймоном. А я с удивлением отметила, что водитель умеет нормально разговаривать! Без всяких подколок и неприятных интонаций. Получается, это я такая особенная? Неприятно…

Давящая атмосфера не отступала, но я упорно пыталась ее игнорировать, думая о том, что ждет меня дальше. Обучение в Женской образовательной привилегированной академии имени Святой Камелии, кем бы эта женщина ни была, закончилось. И полугода не прошло, а меня уже «выгнали». Точнее, выгнали — это громкое слово, скорее просто выжили после странного инцидента с Региной Гешвир. За что, собственно, выгнали, я так толком и не поняла. Вроде как меня обвинили, что это я довела Регину до того, что она с собой сделала. Некоторые же думали, что я рассказала о произошедшем репортерам, опорочив честь ее семьи и академии в целом. Ни к тому, ни к другому я не имела отношения, но сейчас это не так важно. Все это было в прошлом, и теперь нужно думать, что делать дальше.

Я пыталась разобраться в себе, что же я чувствую по поводу отчисления. А чувствовала я обиду и тоску! Несмотря на странный образовательный процесс и распорядок дня, все-таки мне в академии понравилось! Особенно тем, что я успела завести подружек. Пусть девочки и оказались не так просты, как кажутся на первый взгляд, но все-таки я буду вспоминать о них и наших совместных приключениях с определенным теплом. Но это все уже в прошлом. Нужно отпустить и жить дальше.

Итак, из Академии меня забрали, переведя на «домашнее обучение». И это значило следующее — теперь я целыми днями буду сидеть в поместье. Одна.

Перспектива не радовала совершенно. Образ поместья семьи Кёрсон изменился за последние месяцы. Дом более не был шумным семейным гнездышком, превратившись скорее в мрачный старый замок с изможденной кухаркой да привидением в башне. И ничего, кроме сквозняка в молчаливых коридорах, отдающих запахом плесени, меня там не ждет. Грустно? Очень!

Примерно такие мысли посещали меня всю оставшуюся дорогу. Но к моему огромному счастью, опасения не оправдались. Родное поместье встретило ярким светом в окнах и запахом корицы. Предвкушение аппетитных булочек-ракушек от Труди ненадолго развеяло внутреннее напряжение.

Все-таки зря я так сильно себя накручивала. Остались еще положительные моменты в поместье Кёрсон. Кормят тут все так же вкусно, а главное, в любое время суток! И ванну можно принимать бес-ко-неч-но! И спать сколько хочешь! Оказывается, на моей большой мягкой кровати можно трижды перевернуться и все равно не упасть! Как же я этого вовсе не ценила… А еще, что самое главное, несмотря ни на какие обстоятельства, домашние встретили меня с теплом. Ну, почти все. Хотя… Можно ли считать отсутствие звездюлей от тетушки — теплом? Зная Контессу, думаю, да!

— Пытаешься найти хоть какие-то плюсы? — Никз материализовался на тумбочке рядом и внимательно посмотрел на меня круглыми глазами, упирая передние лапки в пушистые бока.

Я решила не отвечать своему маленькому стражнику. Да и смысл? Он же все равно читает мои мысли, так что должен и сам понять.

В общем, как-то так прошел остаток этого дня и весь следующий. Я спала до отвала конечностей, и все никак не могла проспаться. На узкой академической кровати с мягким влажным матрасом и упирающимися в бока пружинами нормально не поспишь. Да мы и толком не спали, засиживаясь с девочками допоздна в комнате Люси и Тони. Не знала, что усталость от несоблюдаемого месяцами режима накапливается.

А еще купалась, бродила по дому, сидела в библиотеке, но не долго, почему-то книги быстро утомляли. Тогда я шла помогать Труди на кухне. И даже когда кухарка гоняла меня, ругая за мелкие косяки, я все равно радовалась. Кстати, Труди тоже как-то повеселела. По крайней мере, она более не выглядела такой уставшей и изможденной, как в те дни, когда я приезжала домой. Хочется верить, что Гертруда преобразилась с моим приездом. Но, увы, скорее всего, женщину просто мучила какая-то болезнь, о которой она молчала.

А еще меня радовали письма от папы. Их пришло сразу несколько, похоже, все-таки задержали на почте. Да, он все еще печатал на машинке и не рисовал привычных картинок, аргументируя тем, что повредил руку и не мог писать, а на печать времени уходило много. Зато последние письма были такими же, как я привыкла, рукописные и с рассказами о работе. И это особенно радовало меня.

С другой стороны, временные трудности можно было и простить. Я же тоже продолжаю практиковаться в каллиграфии и умалчиваю некоторые особенности своей жизни. Например, я не стала рассказывать папе все нюансы своего отчисления из академии. Я рассказала о трагедии с Региной, но без подробностей, и упомянула, что после этого события тетушка решила забрать меня на «домашнее обучение» от греха подальше. О том, что я имею косвенное отношение к смерти девушки, я писать не стала.

— Да не переживай ты, Трин, все будет нормально, — приободрила меня Нэта, выхватывая из руки свежее письмо, чтобы занести его на почту по пути в школу. — Вот увидишь, что…

— …ни делается, все к лучшему, — закончила я фразу подруги. Ну-с, посмотрим.