Сирена

Город вокруг бурлил голосами, эмоциями, и невысокий, удивительно красивый юноша с золотистыми волосами до плеч сидел на веранде кафе и слушал этот город. Его медового цвета глаза то и дело останавливались на ком-то идущем мимо, а потом находили новый объект интереса.

Ларнис совершенно неприкрыто убивал время: торопиться ему было никуда не нужно, его никто не ждал, и он только иногда морщился, когда очередное чудо техники – автомобиль – грохоча проезжал мимо, щедро делясь с окружающими мерзким запахом переработанного топлива. Но даже это не заставило бы юношу сейчас встать и уйти с уютной веранды и расстаться с высоким стаканом, в котором ещё оставался свежевыжатый апельсиновый сок.

Прохожие торопились по своим делам, справа пожилая няня пыталась заставить ребёнка съесть сэндвич, над головой шелестели молодыми листьями цветущие абрикосы, но аромат цветов уносил лёгкий ветерок, пришедший с моря.

Юноша чуть улыбнулся, услышав, как в ресторанчике напротив включили запись популярной ныне песни – его песни, – и через некоторое время поморщился. Старенький проигрыватель съедал половину мелодии и слов. Прогресс в последнее время достиг невиданной скорости: чуть меньше ста лет назад люди изобрели первый фонограф, а сейчас почти в каждом доме стоял проигрыватель нового современного формата аудиокассет. А что будет через дальше?

Ларнис жил долго и не планировал умирать (вечность – это очень удобно), поэтому всерьёз ждал, что же в итоге заменит магнитофоны лет через пятьдесят? А через сто? А через сколько сотен лет человечество, наконец-то, снова полноценно полетит к звёздам?

Ларнису было лет больше, чем этому самому человечеству, и он пел, сколько себя помнил.

Когда-то давно он пел только для родителей, потом он учился и оттачивал своё мастерство: его голос стал считаться лучшим голосом великой расы детей Света. Потом он сам учил – других, кто хотел рассказывать своим голосом и чувствами истории, проникающие в самое сердце.

И когда пришла Великая война, Ларнис всё ещё пел. Он поддерживал армию, улыбался уставшим воинам, позволял им оказаться на короткое время не здесь и не сейчас. Он ездил по всей линии фронта – на износ, ночуя в палатках, иногда перебираясь тайком через леса, похудел и осунулся, но всё равно пел.

Потом было ранение, сложная работа с его голосом от Альена, он учился заново создавать мелодии и снова вернулся на фронт.

А потом грянула катастрофа. Или это сама планета решила стряхнуть с себя и детей Света, и детей Тьмы – и разрушиться до основания? Никто из оказавшихся в той последней битве не знал, что же именно случилось.

Ни Ларнис, которому пришлось забыть что он певец, вспомнить всё, чему его учили «на всякий случай» командующие войсками, и отдавать всего себя в яростном магическом сражении, ни Повелитель, ни остальные, из тех кто пытался выжить и победить, включая врагов, так никогда и не сумели понять, почему их вышвырнуло на поле под другое солнце и другое небо.

Или под то же?

Не всех, конечно же… Не всех. Из многих миллионов осталось лишь шестеро детей Тьмы и четверо детей Света.

Здесь их встретили земля, мягкая после дождя, высокая трава, с щекочущим носы запахом терпких полевых цветов, и тишина. Удивительная спокойная тишина, которая показалась оглушающей после грохота войны и… уничтоженного родного мира.

И тогда Ларнис замолчал.

Он просто молчал первые месяцы, пока и те, и другие пытались сначала порознь, потом вместе осознать, что произошло и как.

На придуманном ритуале Равновесия он впервые с той войны заговорил: хриплым шёпотом повторил заклинание, призванное отныне связать его с кем-то из детей Тьмы. У него и выбора-то не было: решение оказалось общим, чтобы не повторять ошибок прошлого.

И больше не уничтожать целые планеты.

Равновесие установилось, а Ларнис хоть и начал говорить, но ничто больше не вызывало в его сердце желания петь. Там далеко погибло всё, что было дорого и что имело смысл.

Ларнис видел и чувствовал, что его «молчание» рвёт нутро остальным. Но пересилить себя означало найти в себе радость и счастье. А он не чувствовал ни первого, ни второго.

Время лечит. Особенно хорошо лечит вкупе с событиями вокруг. Однако очень долгое время прибывшие осколки иного мира оставались единственными разумными созданиями на огромной планете. Жили, снова находили связь со стихиями, снова возвращали привычные силы, снова строили. Ларнис редко вспоминает то время, потому что теперь ему стыдно от собственной проявленной слабости.

Слова песен постепенно выветривались из памяти, мелодии стирались и сливались в одну. И когда Ларнис это осознал, он испугался. Музыка всегда была его частью. Даже если он не пел, мелодии звучали в голове в ответ на отражение солнечного света в стекле, на щебет птиц за окном, на шёпот ветра в травах.

Это было болезненное прозрение, и нужно было делать что-то сразу: но Ларнис не знал, как спасти забытое.

И, самое главное, теперь он боялся петь.

Голос не тот.

Память тоже не та.

Кому нужна выродившаяся в банальность мелодия?

Он не любил это вспоминать. И сейчас бы Ларнис не вспоминал, если бы песня, звучавшая из проигрывателя – и в его голове в более совершенном виде – не была именно о том самом моменте, о мгновении озарения, что, если он не начнёт делать что-то, он погибнет. И унесёт с собой не только одного из сородичей (теперь сородичами ему были даже тёмные, с этим пришлось смириться), но и драгоценную память о погибшей Империи.

Помог Чар.

Один из тёмных, разведчик с удивительной любовью ко всему яркому и весёлому. И сам – весёлый, смешливый, простой: с ним было комфортно кому угодно.

Ларнис, правда, очень долго привыкал к тому, что враги теперь… Не враги. И смерть одного из тёмных влечёт за собой смерть одного из светлых. И наоборот.

А Чар, словно подслушав мысли Ларниса, пришёл к нему через несколько дней и, сев рядом на берегу быстрого ручья, попросил:

- Спой мне. А то что-то как-то уныло всё.

Ларнис в ответ пожал плечами:

- Я разучился.

- Ты? Разучился? Да скорее я разучусь есть, чем ты разучишься петь!

Ларнис чуть улыбнулся:

- А ты можешь разучиться есть? Мне кажется, при твоём навыке съедать обед за троих…

- Ты уловил мою мысль, Птичка! Ну!

Ларнис запел.

Тихо, неуверенно, внутренне морщась от корявого звучания того, что должно было быть идеальным, но запел. И восторг в глазах Чара не позволял ему остановиться. Неподдельный, искренний восторг.

Они приходили на этот берег много раз, и с каждым новым днём Ларнис заново учился петь.

- Что-нибудь ещё? – голос уставшей официантки вывел Ларниса из задумчивости, и он посмотрел на опустевший стакан с соком. Подумал минутку и кивнул:

- Повторите.

Она удалилась, а дитя Равновесия вздохнул. Песне, звучавшей из ресторана, было уже лет десять. Он очень давно не давал концертов – может быть, имеет смысл снова начать петь на публике? Например, вон, в честь нового, одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Как раз будет около полугода, чтобы подготовиться, придумать что-то новое или адаптировать старые песни под два-три самых распространённых ныне языка.

Короткий вскрик, удар, и Ларнис тут же оглянулся на звук, а потом встал.

На перекрёстке фургон сбил велосипедиста, и вокруг подмятого под колёса тела начала собираться толпа. Кто-то кричал, кто-то ринулся к телефону-автомату.

Ларнис же только повёл пальцами, отправляя волну магии, чтобы понять, насколько всё плохо.

Было плохо.

«Мне это надо?»

Живя так долго учишься проходить мимо чужой боли и смерти – иначе есть риск не справиться.

«А с другой стороны, не могу я позволить кому-то умирать под мою песню».

Ларнис оказался рядом быстро – настолько быстро, что вряд ли кто-то понял, что он только что был в сотне футов от перекрёстка, и тут же пробился через толпу, присаживаясь рядом с подростком. Девочка, лет одиннадцать, от ужаса белее снега, но пытается освободить ногу и руку.

Ларнис видел, лучше всех остальных, что эти попытки её убивают.

- Скорая едет!

- Отойдите!

- Надо вытащить!

- Не надо! – Ларнис коснулся живота ребёнка, вливая немного энергии и преображая её в поддерживающий аркан. - Её нельзя двигать, это её убьёт!

- А ты врач что ли?

- Надо вынуть!

- Сейчас я отъеду…

- Стоять всем! – Ларнис прикрыл глаза, но его голос разнёсся по окружившей фургон толпе и заставил людей замереть.

Впервые он прочувствовал то, что когда-то давно сделал с ним Альен, а потом закрепил ритуал Равновесия, когда начал петь в полный голос. Не так, как привык вместе с Чаром, и даже не так, как это было в ныне несуществующем мире – а с силой, которая теперь была его частью.

Это оказалось величайшим даром ему.

Им всем.

Не хуже, чем способности остальных, на которые Ларнис долгое время не обращал внимания, поглощённый своей болью.

Ларнис пел, сколько себя помнил.

Его голос раньше дарил эмоции и заставлял представлять всё то, что певец хотел рассказать. Но это в прошлом.

Теперь Ларнису потребовались всего несколько нот и толика силы, чтобы толпа замерла не от неожиданности, а по-настоящему. А потом люди, подчиняющиеся голосу, успокоились, кто-то отошёл в сторону, кто-то отправился по своим делам, девочка задышала спокойно и глубоко… И он держал людей своей песней, пока не услышал вой сирен, и тогда он встал, мягко снимая воздействие. Дождался подхода врачей и ушёл обратно к столику, на котором его ждал второй заказанный стакан сока.

Под его песни на самом деле часто умирали люди, но только если он сам этого хотел.

Много лет назад в другой стране именно за это его прозвали Сиреной.

Ларнис хмыкнул своим мыслям, допил сок и, оставив оплату за заказ на столике, вышел из кафе. Идея о новой концертной программе постепенно захватывала его, а значит, ему снова есть чем заняться.

Хотя бы на ближайшие пару лет.

От автора