Сирена морфина

Он попытался снова вызвать спазм в горле, чтобы оно сжалось, коснулось изнутри самого себя, а боль, может быть, ненадолго ослабла. Директор газеты все перекладывал листы, они шелково шептались, хрустели, кряхтели. Он сдавленно кашлянул, чтобы прогнать уже почти звеневший зуд, но только поперхнулся густой клейкой слюной и зашелся приступом. Содрогался, по-собачьи лаял и остро хрипел, согнувшись над столом, — с каждым ударом темнело в глазах. Наконец прошло. Руки сильно дрожали. Директор в это время с любопытством смотрел на него. Когда круги — как на воде — перед глазами рассеялись, директор придвинул к нему тонкий желтый листок с жеманной очень контрастной фотографией и подписью к ней и произнес:

— Есть для вас кое-что.

— Что это? — Он измученно выдохнул, подтягивая листок к себе. Очки остались дома, так что разглядывать пришлось вблизи на просвет сизого от туч окна. Бумага пахла кислой пылью и старой книгой.

— Не узнаете? — вскинул брови директор. — Мне казалось, вы в юности всю округу излазали…

— То в юности, — он снова поперхнулся, откладывая листок, — сейчас-то уже не излазаешь…

— Ну хорошо, — хлопнул в ладоши директор. — Это, мистер Шейкнек, Лохгормский лес.

— И что там?

— Там… — протянул директор. «Там-там, — ответил ему дождь стуком по оконному отливу.» Директор обернулся к окну. Теперь была видна левая сторона его головы, на которой обычно волнистые волосы торчали, как если бы их обладателя били током, а через всю щеку шел шершавый холодно-розовый шрам, оставшийся от войны. — Погодка испортилась, кажется.

— Минут на десять. — Мистер Шейкнек снова сжал горло, а потом отпустил, так что оно громко, похоже на звук падавших за окном капель, но отрывисто, щелкнуло. — И все-таки, что в этом Лохгормском лесу?

— Не знаю, — задумчиво отозвался директор.

— Зачем же меня туда посылаете? — опешил мистер Шейкнек. Он снова взял лист и присмотрелся к фотографии. Лес как лес: холмы, стволы, корни.

— Нужно разузнать, — пожал плечами директор, отрываясь от окна. — Там, говорят, содержится что-то примечательное.

— Что-то? Чего там такого примечательного?

— Бес его знает… Хм? А звучит ведь!

— Звучит?

— Бес-лес, лес-бес… — как заведенный, принялся повторять директор.

— Лес и невидимый бес, — предложил мистер Шейкнек. — Настрочить там что-нибудь мистическое?

— Точно! А сразу под статьей рекламу лютеран, — булькающе гоготнул директор. И глаза его, до этого совершенно спрятанные за серой кожей, выкатились на Свет Божий.

— Они согласились все же?

— А куда им еще податься? Сходите, в общем, в тот лес — глубоко не нужно… там не выйдет, впрочем. Поищите, о чем написать, — если совсем ничего, можете сами обеспечить.

— Стволы царапать?

— Хоть так, — хекнул директор. — Утром жду вас здесь со статьей. Фотокарточку можете взять — подумайте, куда применить.

Мистер Шейкнек невесомо качнул головой, встал. Директор снова отвернулся к окну. Листок с фотографией леса и подписью, которую прочитать можно было только при наличии очков, он свернул в два, четыре, восемь раз и положил в карман, подхватил портфель и вышел на улицу. Там его поджидал еще один приступ кашля, и мистер Шейкнек, собой не управляя, столкнулся с какой-то дамой, отскочил от нее, как от огня, потерял равновесие и упал на темно-серый мокрый тротуар. Зонт остался дома, и, пока черные таксомоторы, склизко чавкая шинами, шмыгали мимо, мистер Шейкнек намочил дождем еще и пиджак.

— Экий вы ловкач, сэр! — Шофер выпустил колечко дыма.

— Простите? — Мистер Шейкнек поперхнулся дешевым табачным туманом. Во рту у него все стало очень горько и грязно, снова наружу вырвался кашель — крикливый и густой одновременно: как две ноты, отстоящие друг от друга без полутона на пять октав. Никакой гармонии… Когда кончилось, в голове у мистера Шейкнека все шумело. Он откинулся на спинку сидения и стал жадно вдыхать нечистый воздух.

— Да не убивайтесь вы так, выбросил я уже, — шофер показал пустую руку.

— Почему ловкач?

— Так изгваздаться: сверху донизу-то. Везти куда вас?

Мистер Шейкнек протянул шоферу клочок бумаги с адресом.

— Переехали недавно?

— А? Да, да. Все никак выучить не могу.

— Эт дело наживное, — понимающе покивал шофер, круто входя в скользкий поворот.

Дверь клацнула, и мистер Шейкнек оказался в своей непротопленной квартире на третьем этаже. Из зеркала, висевшего у входа, на него взглянул кто-то полупрозрачный, но тоже скоро ушел — смотрел теперь, как в ванной комнате мистер Шейкнек крутил скрипучий вентиль и ополаскивал мерзлой водой лицо, смотрел обрамленным синяком взглядом, как он в спальне снимал промокшую рубашку и брюки, — не увидел расплывшуюся фотокарточку, которую мистер Шейкнек отнес в мусорную корзину.

Здесь кашель мучил журналиста гораздо меньше: не было чужих запахов, незнакомых движений и грубых слов. Уже не приходилось спотыкаться об стопки вещей — даже свою библиотеку мистер Шейкнек перевез сюда и сложил в шкаф со стеклянными дверцами, оставив на рабочем столе только старушку «Одиссею», открытую сейчас в самом начале двенадцатой песни.

Мистер Шейкнек задумался, зачем же все-таки директор газеты послал его в Лохгормский лес: о нем даже сказать на память ничего было нельзя. Он подошел к столу, зажег неяркую электрическую лампу, надел очки — тут как тут — и из выдвижного ящика, издававшего скрип, похожий на звук гитарных ладов, когда по ним скользит ладонь, достал свернутую гармошкой и еще напополам карту пригорода. В юности он и вправду в одиночку, и не только, излазал, как говорил директор газеты, почти все окрестные луга, леса, поля… Излазал бы все, но в апреле семнадцатого года его и других молодых англичан призвали на войну. Мистер Шейкнек попал в пехоту и уже в июле под Ипром, отравившись газом, остаток войны провел в госпитале в компании контуженного секунд-лейтенанта мистера Маккрейхена. За полгода последствия отравления прошли, но кашель и спазмы горла остались — врачи говорили, что это невроз.

Лохгормский лес нашелся к северу от города — там мистер Шейкнек еще не бывал. После окончания войны он вернулся в Англию. С кашлем его нигде не хотели брать на работу, и в конце концов он попробовал устроиться в маленькую газету, директором которой оказался мистер Маккрейхен. Его контузия придавала статьям привлекательную безуминку, а расположению новостей и рекламы в газете — весьма необычный, подчас пугающе находчивый вид. Кашель мистера Шейкнека едва ли ослабевал, и доктора прописывали все более сильные препараты. Внезапно заходящегося очередным каркающим стоном журналиста в здании газеты мог терпеть только директор, и мистеру Шейкнеку часто приходилось работать дома.

Совсем недалеко от леса на карте была отмечена железнодорожная станция — мистер Шейкнек записал ее название в блокнот и потушил лампу: на освещении приходилось экономить. После решил разогреть чайник, но в темноте не заметил непривычно высокий порог спальни, задел его пальцами ноги, и в этот момент в его позвоночнике будто натянулась и стала не в тон звучать струна. Снова к горлу подступил трескучий зуд — в панике, пытаясь удержаться от очередного приступа, мистер Шейкнек кинулся к портфелю, стал разбрасывать бумаги. Когда показалась подкладка, он оттолкнул портфель и, уже ухая горлом от нехватки воздуха, вбежал в кухню, где в одном из шкафчиков была аптечка, но в ней оказались только бинты, аспирин и ментол. Мистер Шейкнек наконец вспомнил о мусорной корзине и забрался в нее практически с головой, пытаясь отыскать ——

Среди склизких яичных скорлупок и кисло-острых на запах остатков еды нашлась маленькая склянка из коричневого стекла. Мистер Шейкнек сидел на полу, держа ее — сегодня утром выброшенную — в подрагивавших ладонях. Она была совершенно пустой — ни пылинки. Спазм прошел, и мистер Шейкнек упал на спину, раскинув руки, — склянка покатилась по полу. Он тихо заплакал. Здесь бледному отражению глазеть было неоткуда, но и без него мистер Шейкнек мог представить себя особенно отчетливо: тощий, как голодарь, голый — в одних только полукальсонах, — на остывшем полу. По лицу растекались — с горчинкой, — наверное, мутные слезы.

Мистер Шейкнек, чертыхаясь и всеми словами кляня директора газеты, продирался через промозглый лес с его мокрым мхом, липкими камнями и лысыми, светло-зелеными от лишайника ветками деревьев, пытаясь отыскать хоть одно свидетельство присутствия им же и выдуманного кого-то. Рука сама тянулась к сумке, где лежал нож для заточки карандашей. Нацарапать бы сатанинский символ, да идти с удалою душой… Вот только ни одного сатанинского символа мистер Шейкнек, как ни силился, вспомнить не мог.

Но в глубине души он наслаждался своей экспедицией, ведь горло давало о себе знать гораздо реже, чем обычно. В лесу было сыро, но сырость эта отличалась от городской — она пахла какой-то голубой легкостью, чистотой вымытых окон и новых, только вышедших из печати книг. Так что излазать он мог и этот лес — наконец вспомнить, как оно было почти десять лет назад.

Мистер Шейкнек уже даже начал придумывать, что написать в статье для Маккрейхена: «Лес и невидимый бес. Сладкий голосок зазывает грибников в чащобу, где они ложатся вздремнуть и больше не просыпаются! В Лохгормском лесу на деревьях были замечены странные знаки. В этом могут быть замешаны сатанисты из культа —— ». Журналист так погрузился в сочинительство новой желтогазетной статейки, что не заметил совершенно голый мокрый камень, на нем оступился, ухнул в колючие заросли — очки слетели, — кубарем покатился в овраг, который оказался не оврагом, а обрывом — зацепиться было не за что, и он скользнул вниз… Плеск! Мистер Шейкнек очутился в синей тяжелой воде, горло тут же снова сдавило, сумка сорвалась с плеча и ушла в глубину. Он изо всех сил стал грести наверх прямыми несгибаемыми руками и кое-как за полминуты уже без пиджака выбрался на берег.

Кашель снова взял верх, от него и от холода трясло, мистер Шейкнек, стоя на четвереньках, конвульсивно дергался, словно пытаясь из горла вытолкнуть колючку чертополоха — будь он проклят, этот Маккрейхен! — в глазах совсем потемнело, а зубы страшно стучали, и мистер Шейкнек от удушья подумал, что так может сам себе откусить язык. Невидимая колючка выскочила, мистер Шейкнек перекатился и упал на спину. В ушах звенело громче колоколов лютеранской церкви, а дышать почему-то совсем не хотелось. Он закрыл глаза.

— Сэр? — Вдруг мистер Шейкнек услышал средней высоты женский голос — может быть, меццо-сопрано. Сперва он списал это на галлюцинацию от лекарства, кашля, холода, но прозвучало опять: — Вас мучает больное горло?

Он открыл глаза — над ним стояла, наклонившись, девушка его возраста, и, как только мистер Шейкнек увидел ее, струна в его позвоночнике натянулась снова. Он сразу вспомнил другие леса и… Алиса — это с ней он излазал всю округу, ее любил и ужасно ненавидел за все, что в ней можно было усмотреть, за каждую маленькую частичку. Ведь именно из всех этих крохотных совершенно идиотских деталей удивительным образом складывалась ее какая-то даже мерзенькая привлекательность: облезлое навечно расстроенное фортепиано, взятое на барахолке за четыре фунта и пятнадцать шиллингов, на котором она играла, и он играл — в четыре руки… привычка привставать на носочки, чтобы то ли поправить юбку, или туфельки, или чулки, то ли увидеть макушку собеседника — ростом она была без малого шесть футов, — неловкие паузы, прерываемые короткими полубессмысленными словечками, подтянутыми из журналов, манера одеваться и волосы укладывать каждый раз по-иному, будто людей в ней пряталось больше одного, и двух, и даже чем пальцев на руке… доставшееся от покойной матери ожерелье из ненастоящего, а оттого чересчур цветного жемчуга, бесконечные колечки — часто не по одному на палец, — походка какая-то... пошлая — не от проститутошьей грязной грации, а, наоборот, от полного ее отсутствия: безвкусности всех этих движений бедер, икр, ягодиц… С ней разлучился из-за войны и, отравленный газом, был человеком, наверное, самым счастливым, ведь верил, что умрет и больше ее никогда не увидит — от этого же и страдал.

— Да… кх, — давя спазм, ответил мистер Шейкнек.

— Можно сделать так, чтобы оно больше никогда не болело, — дважды взмахнула короткими ресницами Алиса.

— У вас есть..?

— Лекарство от кашля, — Алиса улыбнулась.

Ее пальцы нежно коснулись щеки мистера Шейкнека. «Ледяные, — подумал он.»