Сирия

Если мои воспоминания помогут читателю понять, почему одно из древнейших государств Востока в настоящее время внезапно развалилось, как карточный домик, я буду рад.

20 апреля 1965 года по окончанию курсов усовершенствования военных переводчиков страна отправила меня с женой и сыном в Сирийскую Арабскую Республику, которую переводчики рассматривали в качестве начального полигона для усовершенствования знаний языков - арабского, английского, французского. От Москвы до Дамаска мы долетели на ИЛ-28, а из Дамаска через пустыню до Латакии добирались с ветерком на длинном лимузине, вмещавшем 11 пассажиров. Путешествие в таком лимузине по пустыне по узкой асфальтовой ленте шоссе на скорости 100-120 км/час, водитель которого похлопывал руками над рулём в ритм громкой музыке, меня немного волновало. Тем более, что на обочинах шоссе встречались перевёрнутые легковые машины. На всём пути предстояли две остановки, очевидно, не только для разминки ног. Первая была в древнем городе Алеппо, где я, к своему удивлению, был шокирован средневековой безграмотностью населения передовой Европы, а вторая в Хомсе, рассматривать который у нас не было времени. При остановке в Алеппо водитель пошёл пить кофе, женщины с детьми гуськом замельтешили в какой-то угол с дверью, а к нам, как к «белым воронам» на фоне закрытых чёрных женских одежд, подлетел и резко затормозил какой-то европейский автомобиль. Едва я успел отправить жену с полуторагодовалым сыном следовать за женщинами, как из машины выскочил европеец в шляпе, как и я, и бросился ко мне с объятиями, треща, как срока, не давая мне вставить слово. Я убрал его руки с себя и спросил его, кто он и откуда? Он представился инженером из Амстердама, а я туристом из Москвы. От неожиданности он онемел, а придя в себя, спросил, так вы что русский? Он не поверил и, смутившись, попросил меня снять шляпу. Я снял шляпу и, пока он осматривал меня, спросил его, в чём дело? Растерянный до безобразия, он признался, что не нашёл у меня рогов. Тогда я предложил ему, как представителю самой передовой европейской белой расы, спросить у своего правительства, почему оно так нагло им врёт и пугает русскими. Ведь при освобождении Европы русскими от фашистской Германии они свободно могли рассмотреть русских своими глазами. Прекратив этот маскарад, инженер предложил мне пересесть к нему в машину и поехать в Дамаск, потому что Латакия представляет собой обычную дыру. Я наотрез отказался, сказав, что моя семья мечтала покупаться в Средиземном море, а в жарком каменном Дамаске жарища, как в печи.

В Латакии нас встретили свои русские, угостили с дороги обедом, дали отдохнуть с дороги, а потом отвели в наши апартаменты.

Разместили нас в богатом квадратном пятиэтажном доме на третьем этаже в большой квартире на две семьи, каждая из которых имела свою 20-метровую комнату, общий зал метров на 30, отдельные кухни и туалеты. В общем, почти как у нас в коммуналках. Можно было ходить самим на рынок, но здесь это было не принято. С 7 до 8 утра приходил бой, составлял список заказанных продуктов и в течение 1-2 часов доставлял заказы по квартирам.

Конечно, к таким барским условиям мы были непривычны, но пользовались ими с удовольствием. Наверно, что-то барское было заложено и у советских людей.

Я должен был оттачивать английский язык в разных родах войск и, к тому же, освоить азы арабского языка, «учителем» которого раз в неделю почему-то был не наш переводчик с арабского, а какой-то заносчивый майор со знанием французского, который составлял перечень фраз из русских букв на разные темы и их перевод на русский. Можете представить себе, как молодые переводчики обожали эти бесплатные курсы.

Своё первое назначение я получил на тральщик, базировавшийся рядом со штабом Флота в Мина Бейде. Я должен был обеспечивать капитана I ранга из Баку, передающего опыт командира бригады ОВРа (охраны водного района) довольно пожилому командиру морского тральщика в звании капитана. Мы вдвоём ежедневно к 08.00 приходили на тральщик, где сразу же начиналась приборка. Так как командир никогда не спешил на службу, то его каюта оставалась для нас закрытой, и мы вынуждены были слоняться по кораблю, уклоняясь от матросов. Такая процедура продолжалась 2-3 раза в день Командир тральщика приходил позже, причём в разное время, показывая этим полное отсутствие интереса к передаче опыта. Он открывал свою каюту и приглашал нас усаживаться на кожаный диван, а сам молча деловито разбирал бумаги на своём столе. Покончив с этой процедурой, он вызывал вестового звонком, нажав кнопку на столе, и приказывал принести три кофе. Глядя на такого занятого командира, мне казалось, что капитану I ранга было как-то неудобно отрывать его от дел и он терпеливо ждал, когда командир сам скажет, что он готов к передаче опыта для занятия новой должности. В процессе принятия кофе командир иногда спрашивал наставника, как он себя чувствует, нравится ли ему Сирия, как он переносит жару (на советских тральщиках русские очевидно забывали устанавливать кондиционеры, а арабы довольно легко переносили жару и без них). Поэтому от долгого пребывания в жаркой каюте капитану I ранга становилось нехорошо, и он просил разрешения у командира пройтись по берегу. В течение первой недели он раза три спрашивал командира, когда мы приступим к передаче опыта, но у командира не было ни времени, ни желания заниматься этим. Это был настолько изнурительный труд, мне было жалко глядеть на советского наставника и я попросился перевести меня на другое, более творческое место службы.

Таким местом оказался полк береговой артиллерии, в котором командиром был назначен молодой майор (по-арабски раед) Фуад, а для подготовки из него настоящего опытного командира из Таллина прибыл худощавый майор Ванярх. Такого подвижного, аккуратного и опытного специалиста по береговой артиллерии я видел впервые. Это была полная противоположность командиру тральщика, чему был рад не только я, но и командир полка береговой артиллерии майор Фуад. Пожалуй, таких людей, вышедших из низших слоёв общества, в вооружённых силах Сирии можно было пересчитать по пальцам, так как основу офицерской элиты представляли сытые богатые люди, эталоном для которых служили высокопоставленные американские, английские, французские и немецкие адмиралы. Майор Ванярх с первой же встречи с Фуадом представил распорядок работы по часам, чем восхитил своего визави. Раед Фуад совсем по-другому относился, как к учёбе, так и к личному составу полка, поэтому на них обоих я смотрел с восхищением. Они так упивались друг другом, заполняя всё пространство вокруг, что мне иногда бывало мало места в крошечном автомобиле фольксваген под название «жук», в котором мы с майором ездили на работу в полк. Я впервые стал возить с собой русско-английский словарь, чтобы, не дай бог, не опростоволоситься в ежедневных занятиях двух майоров, во время которых Ванярх не спеша раскрывал тему занятия, я переводил, а Фуад подробно записывал. Закончив курс подготовки командира полка, Ванярх предложил Фуаду сначала объехать побережье в зоне ответственности полка для того, чтобы выбрать удобные места для развёртывания полка, а потом перейти к практическим действиям по развёртыванию полка с практической стрельбой по надводным целям.

На следующий день Фуад пригласил нас сесть в кузов лэндровера, которым он страшно гордился за его высокую проходимость, и мы отправились к берегу Средиземного моря. Машина вела себя безукоризненно до тех пор, пока мы ни съехали на береговую черту. Не исключено, что Фуад хотел продемонстрировать нам способность машины, которой он гордился.

Первый конфуз случился, как только нам попался маленький ручеёк, впадающий в море. Берег вдруг поднялся на несколько сантиметров и дружно сдвинулся в море. Это были песчаные крабы. Лэндровер вдруг сел на днище и заработал вхолостую. Мы с Ванярхом тут же разулись, засучили брюки до колен, выпрыгнули из кузова и стали толкать машину. Фуад, сидящий рядом с водителем, повернулся посмотреть, что мы делаем. Дальше была «картина маслом». Командир полка береговой артиллерии сирийской армии, которому было не достойно вести себя простолюдином, разулся в кабине, засучил брюки повыше и подошёл к двум русским в качестве подкрепления. Конечно, никто в полку не узнал, как лэндровер «опростоволосился», и тем более о том, как разутый арабский командир полка с двумя разутыми русскими офицерами вытаскивали дорогую иностранную машину, застрявшую на берегу Средиземного моря. Но дружба Ванярха и Фуада от этого стала ещё крепче. Возвращаясь после рекогносцировки уже затемно в знак уважения к Ванярху Фуад решил заехать к своему отцу, чтобы познакомить их друг с другом. Около его дома стоял стол с белой скатертью, освещаемый фонарями, накрытый сладостями и фруктами. Фуад при фонарях представил своего лучшего друга своему отцу на своём языке. Уже пожилой мужчина внимательно смотрел на Ванярха и к концу речи протянул к нему обе руки, выражая своё уважение.

Только Фуаду не повезло на службе в том, что начальником штаба полка был майор, имя его не помню, которого не интересовала его должность. Он завидовал всему американскому и, судя по всему, далеко не восторгался русскими. В этом я убедился, когда он просто был обязан принять участие в учении полка по развертыванию в незнакомой местности и боевым стрельбам по морским мишеням. Пока Фуад под контролем Ванярха суетился, переходя от орудия к орудию, занявших позицию, начальник штаба полка толкался около меня, пытаясь развлекать анекдотами. Он просто отбывал свою должность за деньги и его не заинтересовали даже морские мишени, появившиеся на горизонте, по которым орудиям предстояло стрелять.

Когда первым же выстрелом мишень была повреждена, командир полка обнял и расцеловал командира орудия, на что начальник штаба заметил мне: «Ну, это уже слишком!»

Срок командировки майора Ванярха закончился и ему предстояло возвращаться в Таллин. На расставание этих двух майоров-единомышленников было тяжело смотреть. Они для меня были и остаются образцом службы и дружбы. Вряд ли оба майора дожили до сегодняшнего времени, но это скорее всего к лучшему, потому что страны, в которых они родились и выросли, претерпели существенные изменения: Сирия-родина Фуада без боя сдалась террористам, а Россия- родина Ванярха, распалась на враждебные ей республики, а родной ему город Таллин стал городом Эстонии.

После работы в полку береговой артиллерии меня перевели в штаб военно-морского флота Сирии. Там нас было целое бюро, большая часть которого корпела над словарями, так как часто приходилось работать с техническими специалистами. Иногда нас по очереди руководитель Степанов-советник командующего фортом приглашал на беседу либо с командующим, либо с начальником штаба флота. Судя по всему, я получил самую интересную работу у советника командира бригады торпедных катеров капитана I ранга Антонова Константина Афанасьевича из Ленинграда, который должен был подготовить курс из 15 арабских офицеров на должность командиров дивизионов. Первое, что он спросил у меня, могу ли я работать на электрической печатной машине с латинским шрифтом. Врать я не любил, поэтому признался, что я ещё даже на печатной машинке с русским шрифтом не работал, но, если надо, я освою её в кратчайшее время. Ответ мой понравился ему, и он подытожил, что даёт мне неделю на освоение электрической машины с латинским шрифтом, а сам приступит к написанию курса подготовки со всеми схемами маневрирования. Через неделю он принесёт мне первые листы работы, и я могу приступать к печати их на машинке, которые мы совместно размножим до 15 экземпляров. От радости у меня в зобу дыханье спёрло. Мне свезло, как Шарикову в «Собачьем сердце» Михаила Булгакова. Корпеть пришлось довольно долго, так как число листов с текстом и схемами получилось более 100. Кстати, схемы готовил на отдельных листах сам Константин Афанасьевич. Когда наш совместный труд был закончен, то был сбор капитанов-кандидатов на новую должность. Каждый получил по отдельному экземпляру лекции и расписание занятий по одному часу каждое. Через двое суток занятия начались и я сразу же понял свою ошибку: тексты лекции нельзя было раздавать на руки, потому что доблестные капитаны не писали конспекты лекции, а просто сверяли текст преподавателя, уже переведённый на английский язык, с моим живым переводом. Как раз один из капитанов признался, что лекция по тактике торпедных катеров, переведённая на английский язык, является его богатством (при необходимости он может довольно дорого её продать).

Получалось как-то не по-людски. Офицеры учились не воевать, а зарабатывать, хотя и не были бедными. Во время занятий Антонов иногда позволял себе иронизировать надо мной и учениками. Заканчивая чтение лекции на русском, которую я переводил на английский, он спрашивал у офицеров, есть ли у них вопросы. Вопросы были всегда, поэтому он, ответив на вопросы, приводил меня в пример: «Даже переводчик уже всё понял, а вы всё никак не поймёте, хотя все ответы лежат у вас под носом в конспектах».

В штабе флота была должность кофевара, на которую приглашали только бедуинов. У него на первом этаже был маленький закуток, где он колдовал над своим напитком, и два раза в сутки молча обходил весь штаб со своей маленькой туркой, с двумя маленькими блюдечками и крошечными игрушечными чашечками. О бедуинском кофе я ничего не знал и удивлялся почему его пьют в таком малом количестве. Оказалось, что бедуинский кофе вовсе и не пьют, а капают по капельке на язык и смакуют некоторое время.

Однажды, вновь прибывший специалист с Камчатки продемонстрировал нам опасность этого, с позволения сказать, напитка. Когда бедуин предложил ему игрушечную чашечку с парой капель кофе, он осмотрелся, попросил стакан, поставил чашечку и стакан на стол и жестом предложил бедуину налить в стакан кофе. Молчаливый кофевар замахал руками и вдруг выкрикнул: «Мамно!», что значило нельзя! Камчадал помог кофевару силком плеснуть кофе в стакан и, как победитель сделал глоток, отчего ему сразу же поплохело. Он начал медленно опускаться на пол, его подхватили и срочно вызвали врача. Хорошо, что его откачали, но свой мастер-класс "как нельзя делать" он запомнил на всю жизнь.

Арабы – народ медлительный, они не живут, а смакуют жизнь. Однажды командующий сирийским флотом адмирал Шуман, только что вернувшийся с академии Генштаба, решил во чтобы то ни стало наказать Израиль. Несколько раз он консультировался со своим советником Степановым по одному и тому же вопросу, можно ли ракетой П-15 с ракетного катера уничтожить конкретную цель в городе. Степанов долго и упорно убеждал Шумана, что ракета поразит не конкретную, а первую попавшуюся металлическую цель. Шло время, но однажды, прибыв в штаб флота, мы заметили какую-то подавленность у арабских офицеров. Оказалось, что Шуман всё же попробовал практически реализовать свою навязчивую идею. Вечером, когда русских уже не было в штабе, он приказал заправить две ракеты жидким топливом. При заправке сломался насос. Двух матросов заставили заправлять ракеты вёдрами, в результате чего они оба погибли. Ночью два ракетных катера из Латакии подошли к израильскому порту Иллат и произвели залп двумя ракетами по городу. Обе ракеты поразили склады с металлическими крышами. В ответ израильские корабли атаковали сирийские катера и один из них был потоплен. Оказывается, смаковать жизнь можно по-разному.

В 1966 году для смотра мощи сирийского флота в Латакию прибыл президент Сирии Асад (отец последнего президента Сирии). Из старого сторожевого корабля сделали большую мишень, приварив огромную металлическую сетку вдоль корабля с дырой в центре вместо двери. На испытание мишени старшим был назначен советник из Баку и зачем-то ваш покорный слуга. Едва буксир вывел её из бухты в море по чистой воде, как наша мишень стала ложиться то на левый, то на правый борт с креном под

30-35 градусов. Первым струхнул советник из Баку, приказавший мне, держась за сетку бегом передвигаться к проёму в середине сетки. Получив возможность перехода через дверь с одного борта на другой, мы почувствовали себя, как на парусной регате. Сделав два больших круга вместе с мишенью, буксир через пару часов лёг на обратный курс. Мишень, ложась то на один борт, то на другой, не смотря на большую парусность, уверенно держалась на воде, а вместе с ней и мы.

В это время у стенки штаба флота творилось что-то невероятное. Машины подвозили к морскому тральщику холодильники, ковры, дорожки, воду, лёгкие кресла и никому не нужные в боевой обстановке президентские атрибуты. На следующее утро, кроме президента Асада и его свиты, на тральщик прибыло наше начальство во главе с послом и военным атташе, которые разместились на мостике, а большинство зрителей устраивались на верхней палубе. Морской тральщик с непривычки под завязку был забит зрителями. Погода стояла шикарная, на море был полный штиль.

Тральщик занял позицию, с которой с помощью бинокля можно было рассмотреть мишень на горизонте. Наконец появляется ракетный катер, ложится на курс, параллельный с тральщиком, и сбавляет ход. С морского тральщика поступает команда катеру лечь на боевой курс. Все бинокли на тральщике направлены на катер, который прибавляет ход и устремляется к цели. В какое-то мгновение он резко отворачивает в сторону тральщика и через пару минут на верхней палубе тральщика никого не было, кроме русских. Затем катер снова оказался на боевом курсе и произвёл залп двумя ракетами по цели. Первая ракета переломила мишень пополам, а вторая утопила обломки. На тральщике раздались громкие аплодисменты.

Вечером в доме офицеров президент Сирии Асад дал приём по случаю успешной стрельбы ракетами и награждению героев. На приёме от Вадима (капитан-лейтенанта с Камчатки), руководившего пуском ракет, мы узнали интересные подробности. Героем дня должен был быть арабский капитан, который в указанное время с точностью до секунды должен был нажать красную кнопку «Пуск». Катер уже на боевом курсе, все данные по цели введены, а капитан категорически отказывается нажимать кнопку во имя Аллаха. Время упущено. Надо возвращаться в исходную позицию и снова ложиться на боевой курс. Стоящий рядом Вадим ласково побеседовал с капитаном на русском языке, и на всякий случай, взял руку араба в свою, как бы успокаивая его. Катер ложится на боевой курс Вадим даёт команду «Пуск» и прижимает руку араба к кнопке. Арабский капитан вспотел и побледнел, а ракета пошла. Пока он соображал. что произошло, Вадим вместе с ним произвёл и второй пуск ракеты. За это Президент Асад наградил арабского героя медалью.

Для полного счастья мне оставалось поработать в авиации, для чего меня с семьёй перевели на военный аэродром в Дамаск. Жили мы в гостинице, где познакомились с пожилой парой настоящего полковника танкиста с боевой подругой. В пятницу у арабов выходной и мы всей шоблой (четверо взрослых и наш сын), как это было принято, выходили в сад (лесов, к сожалению, там не было), расстилали на земле одеяло, накрывали по-русски стол и отдыхали, чередуя «застолье» с игрой сына с мячом. Вдруг полковник вскочил на ноги, глядя на маленькие беленькие облачка в небе. Он сказал, что это зенитки бьют боевыми снарядами. Да, боевой опыт не пропьёшь. Мы не знали, что и подумать. Предположив, что арабы проводят учения, мы засобирались домой. Высоко в небе пролетели боевые самолёты, а вокруг них от снарядов образовывались белые облачка. Полковник на 100 процентов был уверен, что это были боевые действия, а не учения. Нас, как ветром сдуло.

На следующее утро, когда мы подъезжали к аэродрому, дорогу перегородил военный патруль. Личный состав охраны аэродрома лежал в окопах. На взлётной полосе спешно засыпали воронку от бомбы. Как нам стало известно позже, в то утро два десятка израильских самолётов «Мираж» на высоте до 10 км облетели аэродром с целью вскрытия системы ПВО и успешно подавили её. Ответные действия арабов были непредсказуемы. Руководитель полётов поднял в воздух два перехватчика МИГ-21, которые почему-то не должны были подниматься выше двух километров. В результате оба перехватчика были сбиты израильскими самолётами, прямо, как в тире. Один из катапультировавшихся лётчиков умудрился приземлиться у себя во дворе. Была поднята ещё пара самолётов, но их учесть была такой же. Тогда военное командование решило дождаться, когда улетят израильские самолёты, чтобы во время их посадки нанести по ним массированный удар. Когда сирийские самолёты прибыли в район аэродрома противника, то не обнаружили там ни одного самолёта. Зато во время посадки в Дамаске сами сирийские самолёты были атакованы израильской авиацией. Век живи, век учись!

В Дамаске был довольно большой коллектив переводчиков, и мы старались общаться для обмена опытом. Все ближайшие забегаловки, где можно было посидеть, не привлекая внимания, имели персональные клички русских, вроде «Жмот", "Разбойник", "Пират", "Лабиринт Минотавра" и им подобные. Как-то вчетвером мы зашли в «Рассадник», где отдельный столик был загорожен ширмами и живыми цветами. Там мы решили попробовать французские лягушачьи лапки. С целью преодоления чувства неприязни к французам, да ещё с лягушачьими лапками, я с закрытыми глазами выпил стопку араки (анисовой водки) и протянул руку к только что принесённой тарелке с лапками. Открыв глаза, я увидел самую маленькую, сиротливо скучавшую без меня на пустой тарелке, лягушачью лапку. Мясо ничем не отличалось от куриного, только его было гораздо меньше, зато цена была заоблачной.

Мой двухгодичный контракт заканчивался в апреле 1967 года и группе специалистов и переводчиков из Латакии предложили круиз до России на теплоходе «Латвия». Старшим на переходе и персонально моим негласным «оком» был назначен капитан I ранга Антонов, сменив оставшегося в Сирии штатного надзирателя за советскими людьми за границей. Кому же тогда верила партия, если следила даже за офицерами? В нашей каюте второго класса разместились две молодых семьи (моя и геолога с женой и ребёнком). Женщины и дети сразу же почувствовали себя плохо ещё у стенки, так как море было неспокойным и теплоход то поднимало, то опускало. Теплоход шёл по маршруту: Бейрут (Ливан) – Александрия (Египет) – Пирей (Греция) и Одесса (Россия, извините, тогда ещё СССР). На переход морем нам разрешалось иметь на руках 100 долларов и не больше. Руководящая народом партия КПСС, знала, сколько и чего нужно советскому человеку. Кстати, мне в Сирии платили 720 фунтов или сирийских лир, которых хватало одеть, обуть, накормить и даже развлекать всю мою семью. Когда рядом с нашим домом поселили троих чехов, мы узнали, что им платят по 3 тысячи лир каждому. Мы поинтересовались у нашего консула, чем чехи лучше нас, на что он ответил предложением: "Если вам не хватает, езжайте домой." Вот такие умные и заботливые у нас были коммунисты.

Русское сарафанное радио работало исправно, поэтому выйдя в море, мы приблизительно знали, где и что посмотреть или купить.

Бейрут мы увидели еще во всей красе. Высокие красивые скалы и шумный цветастый рынок прямо в центре города смотрелись колоритно. Там я купил себе красивые голубые джинсы, которые носил по праздникам - вы не поверите - 10 лет. В древнейшей Александрии мы ничего рассмотреть не смогли, разве что жена в беспошлинном магазине смогла оторвать себе очень нужные французские духи. Основные траты бесценных 100 долларов пришлись на Грецию, когда при подходе к Пирею по трансляции объявили, что в Греции военный переворот и власть захватили чёрные полковники, поэтому сход на берег не желателен, но и не запрещается. Совещание в каюте было коротким. Костя сказал, что никогда в Греции не был, так что это последний шанс увидеть её. Мы быстренько собрались и пошли в салон к выходу, где у нас проверили наличие загранпаспортов, сообщили время отправления и пожелали хорошей экскурсии. Больше никого желающих на выход не было. Вдруг мужской окрик остановил нас: "Вы смелые люди, но со мной не бойтесь не пропадёте, я секретарь посольства". Когда мы вошли в морской вокзал, я набрался наглости и громко позвал Костю. Это был наш всесоюзный курьер для русских. К моему удивлению, я услышал отклик «Я здесь!». Высокий коммуникабельный Костя оказался владельцем шикарного Мерседеса, предложивший экскурсию в Афины с посещением Акрополя, а потом девочки заглянут в дамский магазин, а мальчики в винный погреб. "Со взрослых по 10, а с детей по 5 долларов. Не переживайте, что вы опоздаете на теплоход. Даже если такое и случится, мы догоним его на катере. Время на экскурсии и магазины, я буду подсказывать и всегда ждать в условных местах. Если согласны, то по машинам! Пиреи с королевским дворцом вы увидите минут через 10, а через полчаса мы с вами будем уже в Афинах." - рекламировал Костя. Посещение Акрополя быстро утомило наших детей, и, оставив женщин в дамском магазине, Костя подвёз нас к винному погребку, где мы обещали управиться за полчаса. Купив по четверти мускателя и по бутылке коньяка, мы поехали за жёнами с детьми. Когда Костя доставил нас к теплоходу и мы, поблагодарив его, расстались, нам ничего не оставалось, как прошмыгнуть в каюту, где перед ужином принять по стаканчику мускателя за то, что мы всё-таки побывали в Греции, о чём мой старший надзиратель так и не узнал.

Как только теплоход прибыл в Одессу, мы сразу же почувствовали себя дома. По стенке расхаживали опытные водители, предлагая за 30 рублей доставить пассажиров к центральному почтамту. Дело в том, что прибывшие пассажиры не имели советской валюты на руках и не могли взять билет ни на поезд, ни на самолёт. Даже, получив перевод, пассажиры расплачивались с таксистом, но не могли доехать до нужных касс, так как цена моментально увеличивалась в 2-3 раза. Хорошо было тому, кто заказывал перевод с учётом таких махинаций. Худо-бедно, но мы как-то умудрились не только купить билет на поезд на вокзале, но и дождались посадки в этот же день.

День был прохладный и мы надеялись согреться в вагоне. Однако, разочарованию нашему не было предела, когда вагон оказался не только пустым, но и холодным. Проводник, щуплый мужичок сначала никак не реагировал на наше обустройство, но резко изменил своё отношение, когда мы попросили у него три стакана, чтобы согреться. Как он преобразился! Принёс три стакана, протёр столик салфеткой и обещал затопить титан, чтобы угостить нас горячим чаем. Какие мы с геологом оказались практичными. Первый стакан мускателя проводник выпил с наслаждением и сразу же пошёл растапливать титан. Затопив титан, он снова появился в купе, ожидая продолжение банкета. После второго стакана он принёс постельное бельё, а после третьего разрешил себе закусить за нашим столом. После этого мы его не видели почти до самой Москвы, когда он пришёл к нам поправить здоровье. Как-то резко закончилась заграница, и начались обычные советские будни.