Система Охоты

Где я?

Вопрос пульсировал в висках, пока я лежал, вцепившись пальцами в колючий шерстяной плед. Комната казалась чужой — словно выдернута из забытого сна.

За окном дождь монотонно стучал по подоконнику. Из старых щелей в раме тянуло сыростью и бумагой, как будто там застряли забытые газеты.

Стены с облупившимися обоями дышали сквозняком, и полоски бумаги подрагивали, как потрёпанная ткань.

Тело напряглось, будто перед прыжком. Сознание пыталось зацепиться за хоть что-то знакомое — безуспешно. Где-то мелькнули фразы, воспоминания, запах жасмина... Смех. Торт. Фейерверк.

Моё имя...

Я стиснул виски. Вспышка: Эрик. Эрик Смит. Но почему оно звучит так, будто принадлежит другому? Как если бы я повторял имя героя из комикса.

Ставня грохнула от ветра, я дёрнулся. На тумбочке валялась старая газета, края размокли, буквы поплыли. Только в шапке ещё можно было разобрать: The Kansas City Star. Под ней — дата: 5 октября 1995-го.

Девяносто пятый? Но мне же было восемнадцать... в 2024-м.

Пульс участился. В голове вспыхнули картины — яркие, как негативы: дом в огне, бабушка, вытаскивающая младенца сквозь дым, и глаза. Жёлтые. Светящиеся. Они наблюдали за мной сквозь пламя. Даже младенец запомнил бы такое.

Рядом на полу лежала книга. Кожаный переплёт, тиснение в виде змеи. Я протянул руку. Ритуал призыва. Страницы пахли мёдом и пылью. В памяти вспыхнули: круг, мел, латинские слова, что резали слух, словно наждаком. Затем — провал. И я здесь. В теле, которое чувствуется наполовину моим.

В зеркале — чужое лицо. Молодой парень с длинными тёмными волосами и тяжёлым взглядом. Я дотронулся до щеки — холодная. Зазвучали два голоса: один читал физику, другой — бормотал заклинания на забытом языке.

Я — Эрик? Или тот, кого он вызвал?

В глубине дома что-то скрипнуло. С потолка капала вода, и на газете расползались тёмные пятна. Я поднял глаза и заметил фотографию на стене. Края подгорели, а на снимке — парень и девушка в футболках Nirvana и Pearl Jam. На обороте кривым почерком было выведено: «Адам и Лаура, 76-й»

Мои родители. За год до пожара. Или за тридцать лет до моего рождения?

Мысли сбились. Кто я?

Франкенштейн. Из чужих воспоминаний. Из обрывков формул, запахов и голосов, шепчущих о магии.

И тогда…

Дверь в комнату с грохотом распахнулась. Стекло в окне задрожало, и по стене пошли тонкие трещины. В проёме стоял мужчина в тёмном халате, с чашкой кофе в руке. Его глаза светились — не светом, а чем-то иным, глубинным. Он улыбался, но в этой улыбке было что-то… чужое.

— Привет, гость из-за грани, — сказал он.

Его голос отдавался эхом, будто в пустом храме: сначала шёпотом, потом тяжёлым гулом.

— Интересно. Призвали в тело одного из детей Азазеля? Кто бы мог подумать.

Я не мог вымолвить ни слова.

— Был я недавно на встрече у Демиургов, один обкатывал в одном из своих миров одну очень интересную концепцию. Что то на подобий жизнь в цифрах. Эту систему с позволения моего друга я скопировал, видоизменил и проведу этот эксперимент с тобой моя ты белая мышка.

Он сделал глоток и посмотрел на меня поверх чашки.

— Можешь звать меня Чак. Хотя, думаю, не стоит запоминать. Память мы тебе прикроем. Ни Азазелю, ни кому либо еще ты ничего не расскажешь. Верно?

— ...Да, — выдохнул я, словно не сам по себе.

— Умница, — он щёлкнул пальцами. Щелчок отозвался звоном в голове. Свет хлынул в комнату, будто кто-то выдернул шторы между мирами.

Я лежал под капающим потолком, среди теней, запаха сырости и чужих голосов. И впервые понял: я не знаю, где заканчиваюсь я — и где начинается он.