Система. Память Тьмы.

Память — это новая магия, а прошлое — единственный ключ к выживанию в будущем.

Последнее, что увидел Алексей Петров, были ржавые цифры «БК-2057» на стреле башенного крана. Они стремительно приближались, заполняя всё поле зрения. Он не услышал лязга металла, не почувствовал удара — лишь короткий, безболезненный хруст где-то в основе его существа, словно ломалась не кость, а сама матрица реальности.

И началось.

Вместо обещанного тоннеля со светом — цифровой хаос. Калейдоскоп мелькающих образов, лишенных хронологии. Он видел себя семилетним на залитой солнцем даче, где дед возился с карбюратором «Москвича-412». Потом — лицо Кати, которую любил в университете, но чье имя уже уплывало, как дымка. Стук механической клавиатуры в полутемном архиве, пыльные фолианты с позолотой, звездная карта над его кроватью. Воспоминания неслись вихрем, и вдруг... они начали распадаться. Не стираться, а именно распадаться на пиксели, как битая цифровая запись. Края образов расплывались, превращаясь в зеленую статику и мерцающий шум.

«НЕТ!» — попытался крикнуть он, но у него не было голоса, не было рта, не было тела.

И сквозь этот хаос, холодно и безжизненно, пробился голос. Синтезированный, женский, с металлическим призвуком, словно говорящий синтезатор из советской научной фантастики.

~ Обнаружен несанкционированный носитель. Целостность ментального контура под угрозой. ~
~ Инициирование протокола карантина. Уровень угрозы: ОМЕГА. ~
~ Передача в сектор 0-8-5… ~

Сектор 0-8-5. Цифры отпечатались в угасающем сознании, как клеймо. И всё исчезло в белой вспышке небытия. Последней когерентной мыслью Алексея было странное, леденящее осознание: его смерть не была несчастным случаем. Она была... системной ошибкой.

---

Сознание вернулось к нему через боль. Его вырвало из небытия воем сирены — низким, горловым, похожим на рев раненого мамонта. Звук вибрировал в костях, резал мозг, отзывался тупой болью в висках.

Алексей лежал ничком на жесткой, как камень, койке, уткнувшись лицом в колючее армейское одеяло из грубой шерсти. Он застонал, попытался оттолкнуться руками, и волна тошноты, острая и соленая, накатила на него, заставив снова рухнуть на тонкий, протертый матрац, набитый соломой. Тело было тяжелым, ватным, абсолютно чужим. Каждая мышца горела слабым, противным огнем.

Где я? Реанимация? Психушка?

Он заставил себя открыть глаза, и веки, казалось, скрипели. Комната. Небольшая, квадратная, не более девяти квадратных метров. Стены — голый, нешлифованный бетон, побелка местами облупилась, обнажая серую, шершавую поверхность, испещренную мелкими сколами. В углу — приземистый металлический столик, наглухо прикрученный к полу болтами, и такой же несдвигаемый табурет. Больше ничего. Ни тумбочки, ни коврика. Спартанский, аскетичный быт, пахнущий остывшей пылью, окисленным металлом и чем-то едким, сладковатым — озоном, как после грозы.

Но его взгляд, скользя по стенам, зацепился и замер на противоположной стороне. Над изголовьем другой койки висел не бумажный календарь, а плоская, матовая стеклянная панель, на которой плавно, как жидкость, сменяли друг друга светящиеся киноварно-красные цифры: 18.04.1985. Ниже, таким же неоновым, без засечек шрифтом, плыла пропагандистская надпись: «ТЕХНОМАГ — ГОРДОСТЬ РОДИНЫ!» Справа мерцал символ — стилизованный серп и молот, переплетенные с шестеренкой и стилизованной молнией.

Алексей замер, пытаясь осмыслить увиденное. 1985 год? Техномаг? Он сжал виски пальцами, пытаясь прогнать остатки кошмара, и его пальцы наткнулись на незнакомые черты лица. Более узкий, угловатый подбородок, выше и острее скулы, гуще и темнее волосы, другая линия лба. Он схватился за грудь — под гимнастеркой из грубого, потертого сукна прощупывалось худое, почти подростковое тело с выпирающими ребрами.

Паника, холодная и стремительная, как ток, поднялась из живота к горлу, сжимая его. Он вскочил с койки, подбежал к полированной до блеска дверце встроенного шкафа, служившей зеркалом. Его отражение было чужим. Смотрел на него не тридцатилетний Алексей Петров, архивист с преждевременной сединой у висков и морщинами у глаз, а юноша лет восемнадцати. Бледный, испуганный, с большими, слишком широко распахнутыми серыми глазами, в которых стоял немой, животный ужас.

Это не мое лицо. Это не мое тело.

Он отшатнулся от шкафа, прислонился спиной к ледяному бетону стены. Дыхание сбилось, в груди колотилось что-то маленькое и частое. Сон. Галлюцинация. Последствия травмы... или наркоза? Он вспомнил. Вспомнил падающую стрелу крана. Цифры БК-2057. Механический, бездушный голос.

~ Несанкционированный носитель... ~

Дверь в комнату с легким шипением пневматики отъехала в сторону, скрывшись в стене. В проёме стоял человек в такой же серой гимнастерке, но из более плотного сукна, с погонами на плечах, на которых красовались странные эмблемы — перекрещенные молнии и ключ. Лицо у мужчины было высечено из гранита — ни единой морщины, ни искры эмоции в темных, пустых глазах. В руке он держал планшет с мигающим экраном.

«Рекрут Волков. На построение. Немедленно», — бросил он сквозь зубы, голос был ровным, как гудение трансформатора. Не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез в коридоре.

Волков? Алексей машинально огляделся, ища хоть какой-то намёк, оправдание, ошибку. На спинке стула висела сложенная гимнастерка, а на ее нагрудном кармане была нашита матерчатая бирка с фамилией: «ВОЛКОВ А.Д.».

Его звали Артём Волков. Он был Артёмом Волковым.

Следуя инстинкту самосохранения, он натянул грубые, не по размеру сапоги из толстой кожи, вышел в коридор. Длинный, уходящий в перспективу туннель, тускло освещенный люминесцентными лампами за матовыми плафонами. Стены были буквально прошиты толстыми пучками цветных проводов, заключенных в металлические гофрированные жгуты. Периодически по ним пробегала слабая волна света — от синего к зеленому, и слышалось тихое, нарастающее гудение, словно где-то глубоко под полом работали гигантские серверы. Это была не просто казарма. Это был гибрид бункера, лаборатории и машинного зала.

Другие «рекруты» — такие же молодые, испуганные, с пустыми или полными слез глазами — выходили из таких же дверей и молча, подчиняясь невидимому приказу, шли в одну сторону, шаркая ногами. Алексей влился в этот безмолвный поток живых мертвецов.

Столовая оказалась просторным, низким залом, заглушенным звукопоглощающими панелями на стенах. Воздух гудел от приглушенных разговоров, пропитанных страхом. Они выстроились в змеящуюся очередь. Когда подошла его очередь, автомат с множеством механических рук-манипуляторов, похожий на промышленного робота, с щелчком выдал ему на поднос алюминиевую миску с неопознанной серой кашицеобразной массой и стакан мутного, коричневатого напитка. Еда была без температуры — ни теплой, ни холодной.

Алексей сел за свободный стол, стараясь ни на кого не смотреть, слиться с серой массой. Он машинально поднес ложку ко рту. Каша была безвкусной, но... странной. С каждым глотком во рту возникал и тут же исчезал новый привкус — то сладкий, как перезрелая ягода, то солоноватый, как бульон, то горький, как полынь. Это было неприятно, сбивало с толку, вызывало новую волну тошноты.

«Эй, новичок, земляк», — кто-то ткнул его в плечо костлявым пальцем.

Алексей вздрогнул, чуть не расплескав свой «компот». Напротив него устроился коренастый парень с коротким ежиком темных волос и умными, быстрыми, как у птицы, глазами. Его гимнастерка сидела мешковато.

«Ты какой?» — спросил парень, не представляясь.

«Какой... что?» — не понял Алексей, с трудом переведя взгляд на собеседника.

«Ну, откуда? Я, например, из Ростова. 1971 года. Упал с мотоцикла «Иж». А ты?»

Алексей почувствовал, как кровь отливает от лица, стынет в жилах. Из Ростова. 1971 года. Упал с мотоцикла. Это не были вопросы сумасшедшего. Это был опросник. Обмен данными между такими же, как он. Потерянными.

«Я... Алексей... Петров», — выдавил он, чувствуя, как губы плохо слушаются. — «Москва. 2023 год».

Парень свистнул, его глаза округлились. «Ого! Будущее! Далекий ты наш. Меня Слава зовут. Слава Коротков». Он наклонился через стол, понизив голос до шепота. «Держись, братан, не выделяйся. Здесь это главное правило. Они не любят, когда кто-то выделяется. Смотрят в оба».

«Кто... они?» — спросил Алексей, но Слава лишь мотнул головой в сторону двери, где снова, как страж, возникла фигура человека с планшетом.

«Рекруты! На первичное тестирование! Строй по двое!» — прозвучала команда, и эхо раскатилось по залу.

Их снова погнали, на этот раз в медицинский отсек. Белые, до блеска стерильные стены, пол, выложенный метлахской плиткой, резкий, хлорный запах антисептика, смешанный с озоном. Всех построили в безупречно ровную шеренгу. Мимо прошествовали люди в белых, накрахмаленных халатах, с планшетами в руках, на экранах которых бежали столбцы данных. Один из них, сутулый мужчина с птичьим носом и в очках с толстыми линзами, остановился напротив Алексея. Его холодные глаза скользнули по бирке.

«Волков, Артём Дмитриевич. Нестабильный рекрут. Серия «Дельта», — отчеканил он, тыча пальцем в планшет. — «На пси-сканирование. Первая очередь».

Его отвели в отдельный бокс, усадили в массивное кресло, похожее на стоматологическое, но обитое черной кожей и увешанное жгутами проводов. На голову с шипящим звуком опустили тяжелый шлем из матового черного пластика, увешанный датчиками, светодиодами и пучками мерцающих оптических волокон.

«Расслабьтесь, рекрут. Сканирование начнется через пятнадцать секунд. Не двигайтесь», — сказал техник безразличным тоном и отошел к пульту с рядами рычагов и мигающих лампочек.

Алексей закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках, сжать в кулаки предательски подрагивающие пальцы. Он думал о Москве, о своем тихом архиве с запахом старых книг, о незаконченной чашке холодного кофе на столе. Он пытался зацепиться за свою старую жизнь, как за якорь, удержать ее, не дать ей уплыть в небытие.

И вдруг... тишина в его голове взорвалась.

Не его воспоминания. Чужие. Яркие, обжигающие, тактильные.

Песок. Палящее, почти белое солнце. Он стоит в длинной, пронизанной жаром белой одежде, его пальцы, покрытые пылью, проводят по шершавой поверхности глиняной таблички с клинописью. Имя... его имя... Писец Эн-лиль-бани... чувство спокойной уверенности...

Полумрак каменной кельи. Тяжелый, душный запах воска и ладана. Его пальцы, тонкие и бледные, перебирают деревянные четки. Он шепчет монотонную молитву на забытом, гортанном языке, чувствуя леденящий холод веры и суеверный страх перед небесной карой...

Светлый, залитый неоновым светом зал с рядами аналоговых компьютеров — огромных, похожих на монстров машин с мигающими лампами. Размеренный, неумолимый стук перфораторов. Он, в очках с тонкой оправой и белом, накрахмаленном халате, выводит сложную математическую формулу на огромной стеклянной доске, сердце колотится в предвкушении открытия, близкого, как никогда...

Образы накатывали волнами, сталкивались, смешивались, вытесняя его собственное «я». Он был ими всеми — писцом, монахом, ученым. И ни одним. Голоса в голове, мысли, ощущения сливались в оглушительный, безумный хор.

~ Начинаем сканирование. Подача импульса, ~ — донесся откуда-то издалека голос техника.

И тут один из голосов в его голове, низкий, гортанный, древний, заставил его горло сомкнуться в спазме, а губы, неподконтрольные ему, прошептать что-то странное, полное шипящих и щелкающих звуков. Фразу на языке, умершем тысячелетия назад.

Техник замер, его рука застыла над рычагом. «Что? Что ты сказал?»

Алексей не контролировал себя. Его правая рука сама, с нечеловеческой точностью, потянулась к планшету, валявшемуся на ближайшем столике. Палец начал выводить на сенсорном экране сложные, геометрически идеальные символы, переплетающиеся с потоками двоичного кода и химическими формулами. Это была не просто картинка. Это была схема. Схема... стабилизации энергопотоков в квантовом процессоре. Знание, пришедшее из ниоткуда, из глубины чужого разума.

~ Сбой! Катастрофический сбой в ментальном контуре рекрута Волкова! Прервать сканирование! ~ — закричал техник, отскакивая от пульта, как от огня.

Дверь в бокс с глухим ударом распахнулась, ударившись об ограничитель. На пороге стоял тот самый человек, что будил его. Полковник. Но теперь его каменное лицо выражало не просто безразличие, а пристальный, хищный, почти голодный интерес. Его глаза, темные и пронзительные, сверлили Алексея, словно рентгеновские лучи.

«Отключите сканер. Немедленно», — его голос был тихим, но он резал воздух, как стальная проволока. В нем не было места для возражений. — «Вывести его. Ко мне».

Алексея, дрожащего, с мокрым от холодного пота лицом, с трудом удерживающегося на ногах, подхватили под руки и вывели из бокса. Полковник медленно обошел его кругом, изучая, как редкий, диковинный экспонат, с ног до головы.

«Меня зовут полковник Громов», — сказал он наконец, останавливаясь прямо перед ним. — «И ты, рекрут Волков, только что исчерпал свой лимит на анонимность. Ты больше не расходный материал. Ты теперь... актив. Дорогой, сложный и чертовски хрупкий актив».

Он ткнул жестким, как палец, пальцем в грудь Алексея, точно в сердце.

«Поздравляю. Ты только что эмпирически доказал, что являешься квинтэссенцией системного брака. И, как это ни парадоксально, её единственной надеждой на выживание. Запомни этот день. Ты умер. И родился вновь. Здесь. В мире, где память — это не воспоминание. Это оружие. А ты... — он сделал паузу, — ...ты — патрон. Пока не разрядишься».

Громов развернулся на каблуках и твердым шагом пошел к выходу, бросив на ходу через плечо:
«Активу«Феникс» — усиленный паёк, отдельную каюту и полный допуск в центральный архив. С завтрашнего дня начинаем настоящую работу. Отдыхайте».

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Алексей остался один в центре стерильной, ярко освещенной комнаты, всё ещё чувствуя на губах вкус древней пыли Месопотамии и тонкий аромат монастырского ладана, слыша в ушах эхо молитв и тиканье механических часов. Он был не просто в чужом теле, в чужом времени. Он был в ловушке чужой, непонятной и безжалостной войны. И его единственным оружием против всего этого безумия были призраки, которых он носил в себе — призраки, бывшие когда-то людьми.