Системный институт

Роман «Системный институт»

Глава 1. Последний день нормальности

Повествование от лица Александра Кельвина.

Последний день, который я помнил как «нормальный», начался с надоевшей уже до тошноты трелью будильника в смартфоне. Шестой день недели, суббота, но для нашего НИИ «Прогресс-Х» это означало разве что чуть более вальяжное начало — в десять вместо девяти. «Х» в названии, как я давно подозревал, означало «Хрен пойми, что мы тут исследуем». Формально — перспективные энергетические поля. Фактически — мы, несколько теоретиков, инженеров и примкнувших к ним биологов с химиками, пялились на странные аномалии в данных с установок, которые собирали другие странные установки. Круговорот абстракций в природе.

Я плеснул в себя растворимый кофе, вязкий и горький, глядя из окна общежития на промозглый осенний двор. Серое небо, пожухлая трава, пара голубей, деловито копошащихся у мусорного бака. Идеальная метафора для научного застоя. Через пятнадцать минут я уже сидел в своем кабинете, уставленном стеллажами с папками и книгами, большинство из которых никто, включая меня, не открывал годами. На мониторе — графики, напоминающие кардиограмму больного с аритмией.

Дверь скрипнула.
— Кельвин, с праздником, — ввалился Дмитрий Жаров, инженер из соседнего крыла. На нем была вечная замасленная толстовка, а в руках он держал две банки какого-то энергетика. Одну протянул мне. — Сегодня же день рождения установки «Феникс». Пять лет как не взорвалась.
— Восхитительное достижение, — пробурчал я, принимая банку. — Отметим памятной табличкой «Прожила дольше, чем ожидалось».
Жаров фыркнул и развалился на стуле. Он был антиподом мне — приземленный, с руками, привыкшими к железу, а не к формулам. Мы неплохо срабатывались: я придумывал изящные теории, почему все должно работать, а он потом неделями искал, где в этой теории спряталась та дырка, из которой вытекает вся практика.
— Сомова внизу, — сказал он, отхлебывая из банки. — Колдует над своими тиглями с плесенью. Говорит, что если в образцах с третьего энергоблока есть хоть какая-то жизнь после тех всплесков, то надо переписывать учебники по биохимии. Оптимистка.
Мария Сомова. Биолог, которая смотрела на наши графики и видела в них не абстракции, а потенциальный мутагенный фон. Иногда ее одержимость была даже пугающей.
— Учебники и так никто не читает, — заметил я. — Их покупают для веса на кафедре.
Мы потягивали энергетик, обсуждая ничто: планы на отпуск, который все время переносился, отвратительный кофе в столовой, слухи о сокращении финансирования. За стеной гудела вентиляция «Феникса» — той самой юбилярши, цилиндрического монстра размером с автобус, опутанного проводами и датчиками.

В полдень я спустился в лабораторию к Сомовой. Воздух здесь пахнул спиртом, питательной средой и едва уловимым запахом озона — знаком наших «аномалий». Мария в белом халате, с волосами, собранными в небрежный пучок, смотрела в микроскоп.
— Александр, взгляни, — сказала она, не отрываясь. — Это… неловко признаться, но я не знаю, что это. Клеточная стенка есть, но ее структура… Она реагирует на фоновое излучение «Феникса». Слабо, но реагирует. Как будто подзаряжается.
Я наклонился к окуляру. Видел лишь размытые пятна. Для меня биология была темным лесом, где даже деревья имели неправильную форму.
— Поздравляю, вы открыли фотосинтез для бедных, — пошутил я.
Она наконец оторвалась от микроскопа и посмотрела на меня усталыми, но горящими глазами.
— Шути, шути. А потом, когда эти «фотосинтезирующие для бедных» вылезут из пробирки и спроют с тебя штаны на память о родном институте, не говори, что я не предупреждала.
Ее слова, как выяснилось позже, были пророческими. Хотя и не в том смысле, который она имела в виду.

День тянулся, вязкий и однообразный. После обеда было совещание у директора — унылый час общих фраз о «важности прорывов» и «соблюдении режима секретности». Начальник охраны, суровый Олег Сторожев, бывший военный с лицом, вырубленным топором, стоял у стены и молча сканировал присутствующих взглядом, будто вычисляя, кто первый побежит сдавать гостайну конкурентам. А сдавать, по большому счету, было нечего. Сплошные вопросы без ответов.

Вечером мы вчетвером — я, Жаров, Сомова и еще пара сотрудников — сидели в нашей крошечной, захламленной курилке, которая служила еще и чайной. Дмитрий что-то оживленно чертил на салфетке, объясняя, как можно модернизировать систему охлаждения «Феникса», чтобы та, наконец, не грелась, как утюг.
— Нужны другие материалы, Жаров, — возразил я. — А их нет. Есть то, что закупили по тендеру у «Родного заводика» за бутылку.
— Значит, будем думать головой, а не кошельком, — парировал он.
Мария молча курила, глядя в запотевшее окно на темнеющий двор. Вдруг она сказала:
— Вам не кажется, что в последнее время эти фоновые всплешки… они стали не случайными? Почти ритмичными. Как пульс.
Мы переглянулись. Такое ощущение было у всех, но произносить это вслух казалось дурной приметой. Слишком уж попахивало научной фантастикой, а мы, как ни крути, были госучреждением.
— Завтра посмотрим логи, — буркнул я. — Может, это просто синхронизация с электросетью поселка. Когда вечером все чайники включают.
Все флегматично кивнули. Рациональное объяснение всегда предпочтительнее тревожной мистики.

Я ушел одним из последних. Было около одиннадцати. На проходной кивнул дежурному охраннику, молодому парню, уткнувшемуся в телефон. Вышел на улицу. Ночь была холодной, беззвездной. Фонарь у ворот мигал, выбрасывая в темноту неровные порции желтого света. Я застегнул куртку, сунул руки в карманы и зашагал по дороге к общежитию, думая о том, что завтра, в воскресенье, можно будет наконец выспаться.

Мысль оказалась удивительно наивной.

Последнее, что я почувствовал перед тем, как мир перекосило, — не боль, не звук, а странное давление на барабанные перепонки, будто я нырнул на большую глубину. Воздух вокруг загустел, стал тягучим, как сироп. Мигающий фонарь растянулся в длинную желтую полосу, затем погас. Земля ушла из-под ног. Но я не падал. Я… застыл. И в этой пустоте, лишенной звуков, запахов и тактильных ощущений, промелькнула всего одна четкая, абсурдная мысль: «Черт. А ведь Сомова была права. Надо было слушать биологов».

А потом наступила тьма.

Очнулся я от резкой, режущей глаза боли. Не от головной — от света. Яркого, белого, теплого солнечного света, который падал мне прямо на лицо. Я лежал на спине. Подо мной было не асфальтовое покрытие дороги к общежитию, а что-то жесткое, шершавое и невероятно пахучее. Я приоткрыл глаза, зажмурился от потока слепящего света, и медленно, с стоном, сел.

И несколько минут просто не мог осмыслить то, что видел.

Я сидел посреди… поля. Широкого, уходящего к горизонту, покрытого высокой, по пояс, травой цвета спелой пшеницы, но с вкраплениями синих и лиловых колосьев, которых я никогда не видел. Воздух был кристально чистым, холодным и пьянящим. Пахло землей, травой, цветами и чем-то чуть сладковатым, пряным. Ни намека на выхлопы, на запах мазута из котельной, на пыль.

Над головой простиралось не белковое небо Подмосковья, а невероятная, глубокая синева, по которой плыли пушистые, ослепительно белые облака. Солнце висело высоко, но светило как-то по-другому — ярче, но мягче.

Я оглядел себя. На мне была все та же серая куртка, джинсы, свитер. В кармане нащупал телефон. Вытащил его. Черный экран. Долгое нажатие на кнопку не дало ничего. Мертвый кусок пластика и стекла. Часы на запястье тоже остановились.

Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Я встал, пошатнувшись. Кружилась голова. «Лабораторная диссоциация? Галлюцинация? Психический срыв от переутомления?» — лихорадочно перебирал я возможные, научные объяснения. Но все чувства были слишком яркими, слишком реальными. Солнце грело, трава шелестела на ветру, где-то вдали кричала незнакомая птица — трель, похожая на скрип ножа по стеклу.

Я повернулся на 360 градусов. Поле, поле, холмы на горизонте, больше ничего. Ни линий электропередач, ни дорог, ни труб на горизонте. Тишина, нарушаемая лишь ветром и тем странным птичьим криком, была оглушительной.

И тогда я увидел дым. Тонкую, едва заметную серую струйку, поднимавшуюся за одним из холмов, километрах в двух-трех от меня. Дым. Значит, огонь. Значит, люди.

Не раздумывая больше, я побрел на него, продираясь сквозь колючую, цепкую траву. Мозг, отбросив панику, перешел в привычный режим анализа. Шаг. Почва суглинистая, твердая. Растения — злаковые, но форма соцветий не знакома. Насекомые — видел крупную, с фиолетовыми крыльями стрекозу. Атмосферное давление, судя по отсутствию одышки и яркости красок, близко к норме. Солнце в зените… Но где же, черт возьми, я?

Дым оказался ближе, чем казалось. Обойдя холм, я уперся взглядом в… дорогу. Грунтовую, утоптанную, с глубокими колеями от телег. А за ней — деревню. Деревню, словно сошедшую со страниц учебника истории, или, что более вероятно для моего теперешнего состояния, с плохо нарисованной декорации к какому-нибудь ролевому фильму.

Десяток бревенчатых изб с покатыми, поросшими мхом крышами. Загоны для скота, откуда доносилось мычание. Дымок вился из нескольких каменных труб. И люди. Люди в грубых, серых и коричневых одеждах, похожих на рубахи и порты. Они копошились у домов, носили воду, рубили дрова.

Я замер у края дороги, чувствуя себя полнейшим идиотом в своей городской куртке. Меня заметили почти сразу. Работа замерла. Все взгляды устремились на меня. Не со страхом, скорее с острым, животным любопытством. Потом из самой крупной избы вышел мужчина — бородатый, широкоплечий, в кожаном фартуке поверх рубахи. В руке он держал не инструмент, а увесистую деревянную дубину. Он что-то сказал. Я не разобрал слов. Звучало гортанно, грубо, но отдаленно напоминало один из славянских языков.

«Полевой эксперимент принял неожиданный оборот, — с истерической четкостью подумал я. — Объект Кельвин установил контакт с аборигенной цивилизацией неизвестного уровня развития. Протокол дальнейших действий отсутствует».

Бородач с дубиной сделал шаг ко мне. Его глаза, маленькие и пронзительные, изучали меня с ног до головы, задерживаясь на странной обуви, на мертвом телефоне в моей руке, на очках в тонкой металлической оправе.

Он снова что-то произнес, на этот раз отчетливее. Я уловил лишь одно слово, прозвучавшее как приговор, вопрос и насмешку одновременно:
— …чужеземец?..

А где-то далеко, в дремучих лесах, в глубоких шахтах и на пыльных дорогах этого незнакомого мира, другие «чужеземцы» — в халатах, касках и толстовках — тоже открывали глаза.

Мозг, привыкший к абстракциям вроде тензоров и волновых функций, на секунду завис, пытаясь обработать простейший социальный алгоритм: незнакомец с оружием, агрессивная поза, отсутствие общего языка. Решение пришло из области примитивной физики, а не дипломатии. Я медленно, очень медленно поднял пустые ладони, демонстративно отвёл взгляд в сторону — признак отсутствия угрозы у большинства стайных приматов — и попятился на шаг.

Бородач с дубиной приостановился. Его взгляд скользнул по моим рукам — чистым, без мозолей, с коротко подстриженными ногтями — и снова к лицу. Он что-то рявкнул через плечо. Из-за его спины вынырнул подросток, тщедушный, с испуганными глазами.
— Поди сюды, Миколка, — бородач говорил растянуто, и теперь я разобрал больше. Язык был диковинным, но корни слов цеплялись за что-то глубоко в памяти. Не то древнерусский, не то церковнославянский, щедро сдобренный гортанными звуками и своим собственным колоритом. «Поди» — иди. «Сюды» — сюда.
— Ты… чей? — спросил бородач, ткнув дубиной в мою сторону. — Отколева?

Я открыл рот, но голос будто застрял. Что сказать? «С секретного объекта «Прогресс-Х», из Подмосковья, 21-й век»? Это звучало как бред сумасшедшего или заклинание колдуна.
— Заблудился, — выдавил я наконец, пытаясь подобрать простейшие слова, коверкая их под услышанное звучание. — Иду… много дней. Не знаю дороги.

Бородач, которого, как выяснилось, звали Тарасом, хмыкнул. Он не поверил ни на грош — это читалось в его прищуренных глазах. Но и явной угрозы я не представлял: худой, очкарик, без оружия, одетый как городской дурачок.
— Ладно, — буркнул он. — Раз заблудший, иди к теплу. Но твои штуковины… — он кивнул на телефон в моей руке, — покажи.

Это был момент истины. Я протянул устройство. Тарас взял его, повертел, попытался поцарапать ногтем стекло, постучал им по ладони.
— Камень гладкий. Зеркало, — заключил он и сунул вещь обратно, явно разочаровавшись. Очевидно, он ожидал чего-то более ценного — ножа, монеты, амулета.
Меня провели к той самой большой избе. Внутри пахло дымом, кислым квасом, сушеными травами и жилым теплом. В печи потрескивали поленья. За грубым столом сидела женщина, Тарасиха, и двое детей с любопытством таращились на меня. Меня усадили на лавку у входа, подали грубую деревянную чашку с чем-то мутным и теплым. Это оказался что-то вроде взвара — напиток из трав и, кажется, мёда. На вкус — терпко, сладко, невероятно сытно.

Пока я пил, отогреваясь, а Тарас неотрывно наблюдал за мной, я включил внутреннего наблюдателя. Изба. Сруб, топорная работа, но добротная. Мебель минимальная: стол, лавки, полати. Утварь деревянная и глиняная. Железа почти не видно, кроме пары ножей и кочерги. Освещение — лучина в железном светце. Ни намёка на электричество, стекло в окнах — мутное, с пузырями, но всё-таки стекло. Значит, не каменный век. Средневековье, скорее всего, раннее. Но эти растения за окном, эта стрекоза…

— Ты откель, говори, — не отставал Тарас, присаживаясь напротив. — Одежа твоя… нездешняя. И говоришь ты криво.

Я решил рискнуть на самую простую и правдоподобную в таких условиях легенду.
— С севера. Из-за гор. Нас… нашу деревню разорили. Я один ушел. Давно. Забыл много. — Я говорил медленно, с паузами, и это, похоже, работало. История разорения была здесь, судя по всему, обыденностью.
— Разорили? Кто? Люди? Или… — Тарас понизил голос, — нелюди какие?

В его тоне прозвучала такая неподдельная, бытовая серьезность, что у меня по спине пробежали мурашки. «Нелюди» — это не было ругательством или метафорой. Это было констатацией факта, как «волки» или «грабители».
— Люди, — поспешно сказал я. — Только люди.
Тарас кивнул, но в глазах осталась тень сомнения.

На следующее утро мне нашлось «дело». В обмен на кров и еду — а кормили меня скудно: похлебка, черный хлеб, тот же взвар — я должен был помогать по хозяйству. Сначала попытались поставить чинить забор. Мои попытки орудовать топором вызвали у Тараса и его соседа, такого же коренастого мужика по имени Левон, сначала смех, потом раздражение. Руки не слушались, удар шел не с того плеча.
— Ученый, видать, — с презрительной усмешкой заключил Левон. — Бумаги тереть. Такие в городе у князя есть. Бесполезные.

«Ученый». Слово прозвучало как обвинение. Но оно же дало первую зацепку. Значит, здесь есть города. Значит, есть князья. И есть люди, которые «трут бумаги». Возможно, писцы, летописцы, астрологи. Знания в каком-то виде ценятся.

Меня перевели на более безопасную работу — собирать хворост на опушке леса, что начинался сразу за полем. И вот там, среди непривычных, папоротникообразных гигантов и деревьев с сизой корой, я смог немного прийти в себя. Здесь, в тишине, только с криками невидимых птиц, реальность навалилась всей своей тяжестью. Это не сон, не психоз. Я где-то в другом месте. В другом мире? Во времени? Гипотеза о массовой телепортации казалась безумной, но альтернатив было еще меньше. А что, если «Феникс» наконец-то сработал? Но как? И куда?

Мои размышления прервал стук колес. По дороге к деревне приближалась повозка, запряженная усталой лошадью. На облучке сидел не крестьянин — человек в поношенном, но цветном кафтане, с мешком за спиной. Странствующий торговец.

Вечером он сидел за столом в избе Тараса, выкладывая свой товар: дешевые бусы, иголки, соль в тряпичном мешочке, железные рыболовные крючки. Деревня сбежалась поглазеть. Торговец, видимо, был и главным источником новостей. Он тараторил о ценах на зерно в Галиче, о стычках с кочевниками на восточных рубежах, о том, что у князя Вальдамира родился сын.

Я сидел в углу, стараясь быть незаметным, и впитывал каждое слово, выстраивая в голове примитивную карту: Галич, Вальдамир, кочевники… Ничего знакомого.
— А еще сказывают, — понизил голос торговец, становясь конспиративнее, — в землях гномов, за Железным Хребтом, диковина случилась.
Тарас насторожился. Гномы, судя по всему, были не сказкой.
— Какая еще диковина?
— Да говорят, нашли они в своих глубоких каменных норах чудного невольника. Сильный, руки как ломы, а голова светлая. Ни страха перед тьмой подземной не имеет, ни перед грохотом обвала. И чудит: собрал он из обломков руды и старой кожи этакую… не то тачку, не то зверя. Катит сама, без упряжи, только рычаг дергай. Гномы-рудокопы в изумлении. Зовут его «Железная Башка». Говорят, он ищет кого-то. Все спрашивает про других, таких же странных, про «ученых» и «охрану».

У меня перехватило дыхание. Руки как ломы, светлая голова, механизм из подручного хлама… Это же Жаров. Инженер Дмитрий Жаров. Он жив. И он в рабстве у гномов. «Железная Башка» — да, это в его стиле.
— Бредни, — отмахнулся Тарас, но в его голосе звучала не уверенность, а скорее опасливость. — Люди в горах с ума сходят от темноты, вот и чудит.
— Может, и бредни, — согласился торговец. — Но вот еще что. Дружинники из стольного града сказывали, будто самому императору в столицу доставили такого же чужака. Тощой, в глазах стекла, речь странная. Но умный не в меру. Говорят, он звезды считает без астролябии и заставил воду сама собой подниматься по медным трубам во дворце. И тоже спрашивает про «коллег». Его «серым кардиналом» уже кличут.

Вода по трубам… Физика. Гидравлика. Это мог быть кто угодно из наших физиков или инженеров-коммунальщиков. Но «император», «столица» — это был уже другой уровень. Кто-то попал прямиком на самый верх.
— И еще один слушок, — торговец уже явно наслаждался вниманием. — В Дремучей Засеке, у лесных эльфов, появилась «Белая Ведьма». Не колдует, не ворожит. А травы знает такие, что раны заживают в три дня, а ядовитый корень может сделать съедобным. И ходит она не в робах, а в белом балахоне, и смотрит на все вокруг, будто в первый раз видит. Ее лесные духи, сказывают, охраняют. И она тоже ищет. Спрашивает у путников, не видели ли они «железных птиц, что не машут крыльями, а жужжат».

«Белый балахон». Халат. Биолог. Сомова. Мария выжила и оказалась у эльфов. «Железные птицы, что жужжат» — беспилотники? Были ли они на базе? Возможно, у охраны. Значит, и охрана где-то здесь.

Информация ударила в голову, как молоток. Мы все здесь. Разбросаны, но живы. И каждый, выходит, пытается выжить по-своему: один в рабстве, другой при дворе, третья среди эльфов. И мы ищем друг друга. По слухам. По сказкам. По байкам странников.

Торговец, удовлетворив любопытство аудитории, перешел к продаже иголок. Я сидел, глядя в огонь в печи, и чувствовал, как вместо леденящего ужаса одиночества внутри загорается первый, осторожный уголёк цели. Мысль была простой и ясной.

Это не конец. Это новая постановка задачи. Объекты исследования: неизвестный мир с аномальными параметрами. Цель: установить связь между разбросанными элементами системы. Ограничения: враждебная среда, отсутствие коммуникаций, риск идентификации как угрозы. Метод: анализ доступных данных (слухов), адаптация, поиск закономерностей.

Я посмотрел на Тараса, который доедал свою похлебку. На торговца, торгующегося за щепотку соли. На черное, закопченное потолок. Здесь, в этой бревенчатой коробке, пахнущей дымом и нищетой, начинался мой исследовательский полигон.

Первым делом нужно было выучить язык не просто для быта, а для понимания тонкостей. Затем — узнать, где находится эта «столица» и эти «земли гномов». И, наконец, найти способ передать весть. Но не громкую, не заметную. Такую, чтобы ее поняли только свои. Закодированную в легенду, в песню, в рисунок на камне.

«Держись, Жаров, — мысленно сказал я. — Терпи, Мария. Считайте, что эксперимент продолжается. Протокол связи только разрабатывается».