Системный звиздец. Том 3 — Игра Богов.

Сознание вернулось подлым ударом в солнечное сплетение. Я очухался в припадке. Судорожный вдох, горло сведено спазмом, в груди — ледяная пустота, будто кто-то вырвал оттуда всё тёплое и живое и запихал вместо этого ком мокрых, колючих проводов. Тряска. Изнутри. Как будто я — фляга, которую трясут с остатками какого-то едкого дерьма.

Сон. Был сон. Кошмар. Он не оставил картин. Только чувства. Густые, липкие, как смола. Бессильная злоба — такое ощущение, будто я рвал что-то зубами, а оно было тугим, скользким, и я не мог прокусить. Ужасная грусть — не личная, а вселенская, отчаяние перед чудовищной, нелепой пустотой всего сущего. И страх. Не перед врагом. Перед стихийным бедствием. Перед чем-то таким большим и безразличным, что оно даже не замечает тебя, когда сносит с лица земли.

Ощущения медленно отступили, оставив после себя леденящее, тошнотворное послевкусие. Я лежал на чём-то твёрдом и холодном. Пол. Деревянный, шершавый, покрытый пылью и чем-то липким. Я открыл глаза.

Тусклый, серый свет. Не солнечный — отражённый, как в пасмурный день. Я лежал на боку, упираясь взглядом в стену. Она была бревенчатая, старинная, почерневшая от времени. На брёвнах — узоры из инея. Паутинки ледяных кристаллов тянулись по стенам, сходились на потолке, свисали с балок пушистыми, мёртвыми гирляндами. Воздух был неподвижным и мёртво-холодным.

Я медленно, со скрипом каждого сустава, поднялся на локти. Комната. Деревенская изба, бедная, покосившаяся, но целая. Окно затянуто инеем, сквозь него — лишь смутное серое пятно неба. Мебели почти нет. В центре, на грубом столе из тёмного дерева, лежали серпы. Два. Те самые, Мишкины. Клинки — не блестели, они были матовыми, будто покрытыми тончайшим слоем инея. Рукояти — обмотаны чёрной, потёртой кожей. Они лежали параллельно, как нераспечатанное письмо, как приглашение в никуда.

Мишки нигде не было.

Я сел. Каждое движение отзывалось странной, отдалённой болью — не острой, а глубокой, как будто всё тело было одной большой, неправильно сросшейся костью. Я посмотрел на свои руки.

Кожа была... потрескавшаяся, будто фарфор, который слегка тронул мороз. Тонкие, едва заметные трещинки покрывали предплечья, тыльную сторону ладоней. И сквозь них, из глубины, светилось тусклым, но настойчивым золотистым светом. Моя Ци. Она была там. Прямо под кожей. Я чувствовал её — не потоком, не энергией, а скорее... наполненностью. Как будто я сосуд, залитый до краёв тяжёлой, горячей ртутью.

Я мысленно заглянул внутрь. Ядро-кристалл пульсировало ровно, мощно. Резерв Ци был полон. Удивительно, невероятно полон. После той бойни, после того, как я выжал себя досуха... Откуда? Откуда столько силы? Но радости не было. Потому что сами меридианы, каналы, по которым эта сила должна была течь, казались... застоявшимися. Не забитыми шлаком, как раньше. А именно застывшими, неподвижными.

А ещё... голод физический, животный, сосущий под ложечкой. И жажда. Горло пересохло так, что, кажется, даже язык прилип к нёбу.

Я поднялся на ноги, шатаясь. Холодный воздух обжёг лёгкие. Я подошёл к столу, оперся руками о грубую поверхность. Серпы лежали, немые. Где он? Куда ушёл? Что случилось после... после того? Память обрывалась на моменте, когда мы с ним стояли плечом к плечу, а перед нами смеялся Серый Урод. Потом — провал. И этот ледяной дом. И эта чудовищная наполненность силой. И голод..

Я обернулся, осматривая избу. Одна комната, печь холодная, чёрная. Дверь — деревянная, простая. За ней — тишина. Не просто отсутствие звуков. Мёртвая тишина деревни, в которой не осталось ни души.

Куда бы он ни пошёл... он оставил свои серпы. Своё оружие. Для него это было как оставить часть себя. Значит, он планирует вернуться. Или... он пошёл туда, где серпы не понадобятся.

Я сгрёб с пола свою куртку — ту самую, полевую, теперь разорванную в нескольких местах и покрытую засохшей грязью непонятного цвета. Натянул её. Подошёл к двери. Рука сама потянулась к мачете... но его не было на поясе. Потерял. Остался без оружия. Только эта треснувшая плоть и застывшая внутри сила.

Я толкнул дверь. Она открылась беззвучно, впустив внутрь порцию того же мёртвого, морозного воздуха.

Снаружи была деревня. Небольшая, заброшенная. Дома стояли криво, крыши провалились, окна — чёрные глазницы. На улице — ни души. Ни звука. Даже ветра не было. Только эта давящая, ледяная тишина и серое, низкое небо. Иней покрывал всё: крыши, заборы, мёртвые деревья. Как будто всё это погрузилось в вечную мерзлоту.

Я стоял на пороге, глядя на это ледяное кладбище, с полным резервом Ци, которая не могла течь, с голодом, скручивающим желудок, и с холодным, растущим беспокойством за единственного друга в этом выжженном, мёртвом мире.

Куда ты, Миш? И что, чёрт возьми, случилось с нами?

Хруст ветки? Нет. Шорох. Не снаружи. Сзади.

С той стороны избы, где должна быть кухня или чулан, донёсся голос. Не тот сдвоенный, могильный голос, как после Перерождения. Он был одиноким, хриплым, как скрип старого дерева на морозе, и каким-то... блеклым. Будто лишили всех красок, оставив лишь контур звука.

— Коль... уже шевелишься?

Я вздрогнул. Каждый мускул, каждая жилка налились напряжением. Я резко обернулся так быстро, что трещинки на коже рук вспыхнули ярче.

В проёме, ведущем в другую половину избы, стояла... фигура.

Сначала я подумал — незнакомец. Худая, высокая тень в длинном, ниспадающем до пола плаще цвета мокрого пепла. Плащ был покрыт тем же узорным инеем, что и стены. Но потом я увидел лицо.

Мишка. И не Мишка.

Черты лица стали вытянутее, острее. Скулы выпирали, под глазами легли глубокие, синюшные тени. Его волосы... Раньше они были тёмными, слегка вьющимися, сейчас это были короткие, прямые, ослепительно-белые пряди, как у старика, но без намёка на седину — просто белизна, абсолютная, холодная, как снег. Он стоял, слегка наклонив голову, и от него тянуло холодом. Физическим холодом, который заставлял воздух в комнате сгущаться, а дыхание — вырываться клубами пара. Вокруг него клубилась невидимая глазу, но отчётливо ощутимая чёрная, мрачная аура. Она была живой — медленно пульсировала, извивалась, и я буквально чувствовал, как она скалится, она — чёрный лёд на грани взрыва.

Я ахнул. Звук вырвался против воли — не от страха. От шока. От неузнавания.

— Миш...? — выдавил я, голос сорвался на хрип.

Он медленно кивнул. Движение было плавным, неестественно плавным, как у марионетки.

— Ага. Похоже, и ты очнулся. Надоолго тебя вышибло.

Он вышел из проёма, и я увидел, что плащ не просто висит — он сливается с его фигурой, будто вторая кожа. На ногах — простые, грубые сапоги, тоже покрытые изморозью. Его глаза... Я встретился с ними взглядом. Белки всё ещё были угольно-чёрными, а зрачки — светящимися, ледяно-синими. Но в них не было того пустого могущества, что было на площади. Была... усталость. Бесконечная, вымороженная усталость.

— Что... что случилось? — спросил я, всё ещё не отрывая от него взгляда. — Последнее, что помню... мы стояли. Против него. А потом... провал.

Мишка прошёл мимо меня к столу, его движение было беззвучным, плащ не шелестел. Он коснулся бледными, почти прозрачными пальцами лезвия одного из серпов.

— И я не помню, — сказал он тем же блеклым, хриплым голосом. — Проснулся уже здесь. В этом доме. А ты лежал в соседней комнате на полу, дыша, но не двигаясь. Как мешок с костями, из которого потихоньку сочится свет.

Он поднял на меня свой синий, светящийся взгляд.

— Три недели, Коль. Примерно. Отслеживать время тут — занятие для идиотов. Но солнце всходило и садилось. Я его вижу сквозь иней. Двадцать один раз... Примерно, наверное

Три недели. Три недели я был в отключке. А он... он был здесь. Один. В этой ледяной, мёртвой деревне. С моим беспомощным телом.

— Как... как я выжил? — пробормотал я, глядя на свои треснувшие, светящиеся руки.

Мишка фыркнул. Звук был похож на лёгкий хруст льдинки.

— Я выхаживал. Чем мог. Еды вокруг — ноль. Вода в колодце есть, правда, холодная ужас. Я тебя... — он сделал паузу, словно подбирая неприятное слово, — кормил. Когда мог. Измельчал то, что находил — старые запасы в погребах, какую-то дикорастущую хрень, что ещё не вымерзла. Вливал тебе в глотку, когда ты начинал судорожно глотать во сне. Воду тоже. А ты... — он снова посмотрел на мои руки, — ...ты светился. Иногда ярче, иногда тусклее. Иногда трещины на коже кровили этим золотым светом. Потом затягивались. Похоже, твоё ядро само себя качало. Из воздуха, из... не знаю из чего. Но ты не умирал. Просто лежал. И иногда кричал. Не словами. Так... рычал. Во сне.

Я слушал, и внутри всё медленно, тяжело переворачивалось. Три недели он возился с полуживым, светящимся овощем. В этой замороженной пустоши. Один.

— Спасибо, — выдохнул я. Слово показалось жалким, смешным. Но другого не было.

— Да забей, — Мишка махнул рукой, и от этого движения в воздухе повеяло свежей струйкой холода. — Ты бы для меня то же сделал. Хотя, надеюсь, не придётся. — Он отодвинул серпы и достал из-под стола что-то, завёрнутое в грубую, серую тряпку. — Ладно, раз очнулся — ешь. И пей. Ты сейчас, наверное, как зверь голодный.

Он развернул тряпку. Внутри лежало что-то тёмное, похожее на куски вяленого, жёсткого мяса непонятного происхождения, и пара сухарей, похожих на обломки кирпича. Рядом поставил деревянную кружку с водой. Вода в ней была абсолютно прозрачной.

И тогда голод, до этого терзавший меня фоновой болью, взорвался. Живот сжался судорогой, слюна хлынула в рот горьким потоком. Разум отключился. Остался один, всепоглощающий, звериный порыв.

Схватил кусок мяса, даже не рассмотрев, и впился в него зубами. Оно было жёстким, солёным, отдавало дымом и чем-то диким, но для меня это был нектар. Я рвал его, глотал огромными кусками, почти не жуя. Потом хватал сухарь, крошил его в пасти, запивая огромными глотками ледяной воды. Вода обжигала горло холодом, но была чистой, без вкуса, кроме вкуса самой жизни.

Я ел. Как животное. Как тот самый зверь из леса, каким я стал когда-то. Рычал, чавкал, с жадностью вылизывал пальцы. Мишка стоял напротив, прислонившись к стене, и смотрел. Его светящиеся синие глаза были непроницаемы. В них не было ни отвращения, ни удивления.

Когда от «еды» не осталось ничего, кроме крошек и жирных пятен на тряпке, я откинулся, тяжело дыша. Желудок, наконец наполненный, отозвался тупым, приятным теплом. Но голод, физический, утолившись, обнажил другой — голод по информации, по пониманию.

Я вытер рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как золотой свет под кожей на мгновение вспыхнул ярче.

— А что... с Причалом? — спросил я тихо, боясь ответа.

— Не знаю, — так же тихо ответил Мишка, его взгляд ушёл в заиндевевшее окно. — Когда я очнулся и понял, что мы не в том аду, я попытался... почувствовать. Моя эссенция теперь чувствует смерть, боль, конец. Оттуда, с юга... ничего не доходит. Ничего живого. Только тишина. Такая же, как здесь. Думаю, Король Пучин сделал там... генеральную уборку. А потом ушёл обратно в море. Или остался сидеть на троне из костей. Хер его знает.

Тишина повисла в комнате, густая, как туман. Причала больше не было. Шаман, Глеб, Лена, Хасан, все те люди... Скорее всего, их больше не было.

— А... Серый? — спросил я, и имя это застряло в горле, как осколок.

— Тоже хрен его знает. Либо свалил, сытый. Либо... — Мишка пожал плечами, и лёд на его плаще осыпался мелкими кристалликами. — Его я тоже не чувствую. Но это ничего не значит. Он другого порядка. Может, просто зализывал раны где-то. Может, ждёт. — Он посмотрел на меня. — Ты светишься, Коль. Для таких, как он, ты теперь как маяк в ночи. Поверь, если он жив — он нас найдёт. Рано или поздно.

Я кивнул. Это было неизбежно. Мы не закончили наш танец. Мы его отложили.

— Значит, что теперь? — спросил я, глядя на свои руки, на эти трещины с золотым светом внутри.

— Теперь, — сказал Мишка, и в его блеклом голосе впервые за весь разговор прозвучала тонкая, ледяная сталь, — теперь мы выживаем. Пока ты спал, я кое-что понял про это место. И про себя. И, думаю, про тебя тоже. Нам нужно освоиться. Принять то, во что мы превратились. Потому что в старом виде мы уже не выживем. И, — он сделал паузу, — нам нужно найти способ вспомнить, что там было. В том конце. Потому что я чувствую... там было что-то важное. Что-то, что изменило не только нас. Что-то, что может изменить всё.

Дверь скрипнула, мы вышли.

Свежий, вернее, замороженный воздух ударил в лицо, но теперь я его чувствовал иначе. Не как угрозу, а как факт. Как констатацию: да, здесь холодно. Моё тело воспринимало это скорее как информацию, чем как дискомфорт. Обычному человеку тут пришлось бы туго.

Деревня открылась перед нами во всей своей ледяной, мёртвой красе. Маленькая. Два десятка покосившихся изб, крыши, покрытые шапками искристого инея, будто их кто-то аккуратно припудрил сахарной пудрой. Ни дыма из труб, ни следов.

Но деревня была лишь островком.

Вокруг, вплотную к последним избам, подступал Лес.

Он был не похож ни на что, что я видел раньше. Деревья — высокие, могучие, но... странные. Стволы были тёмными, почти чёрными, с грубой, ребристой корой, напоминающей кожу какого-то древнего ящера. Ветви не тянулись к небу, а скрючивались, сплетались между собой, образуя густые, непроницаемые своды. Листьев не было — вместо них висели какие-то длинные, тонкие, седые лишайники, похожие на волосы. И тишина. Та же мёртвая, леденящая тишина, что и в деревне, только здесь она была глубже, насыщенней. Как будто лес не спал, а притаился. И наблюдал. Климат соответствовал: серое, низкое, бесцветное небо, тусклый, рассеянный свет, от которого не становилось теплее. Прохладно. Уныло. Безрадостно.

Я стоял, вдыхая этот мёртвый воздух, и чувствовал, как где-то на краю восприятия «Всеведущий» пытается анализировать флору, климат, угрозы. Данные приходили скудные, обрывочные. «Неизвестный биом. Уровень фоновой энергии: высокий, стабильный, инертный. Признаки жизни: минимальные, аномальные.»

— Красиво, — хрипло произнёс я. — Прям как на открытке. Должен быть сувенирный магазин.

Мишка, стоявший рядом, слегка повернул ко мне свою белоснежную голову. На его фарфоровом лице, казалось, ничего не изменилось, но уголок его рта — той тонкой, бледной линии — дрогнул. Не улыбка. Скорее, судорога чего-то, что когда-то было улыбкой.

— Магазин, наверное, в храме, — выдавил он своим блеклым голосом.

— В каком ещё храме?

Он медленно поднял руку, бледный палец в грубой перчатке ткнул в сторону. На восток, судя по смутному, серому пятну на небе, которое могло быть солнцем.

— В пяти километрах. Старый. Каменный. Не наш стиль. — Он опустил руку. — Мои скауты не могут туда зайти.

— Скауты?

Он кивнул в сторону леса. Из-за ближайшего чёрного ствола, бесшумно, ступая по снегу, не оставляя следов, вышла... фигура.

Это был волк. Или то, что когда-то им было. Шкура на нём была не шерстью, а чем-то вроде обледеневшего меха, белого с синеватыми прожилками. Глаза — пустые, тёмные впадины, в глубине которых мерцал тот же ледяной синий свет, что и в зрачках Мишки. От него веяло тем же могильным холодом и... силой. Я мысленно «ткнул» в него «Всеведущим». Ответ пришёл мгновенно, заставив меня внутренне содрогнуться: «Биологическая единица. Признаки системной эссенции: Да. Ступень: Пиковая. Этап: Пиковый. Состояние: Неживое/Аннигилированное. Контроль: Внешний (сущность «Михаил»).»

Пиковый этап. Мёртвый волк. Под контролем Мишки.

— Их несколько, — равнодушно пояснил Мишка. — Лисы, ещё пара волков. Был медведь... похожий. Не наши, земные. Но мёртвые — они все одинаковые. Они патрулируют. Но храм... — он снова посмотрел на восток, — ...для них там как стена. Невидимая. Они подходят к опушке перед полянкой с храмом и не могут сделать шаг дальше. Как будто упираются носом в стекло. Я сам не ходил. Не отходил от тебя.

Я переваривал эту информацию. Мёртвый зоопарк пикового уровня. Запретная зона вокруг старого храма.

— Понятно, — наконец сказал я. — Значит, план такой: двое мужиков в мёртвой деревне, с армией ледяных зверюшек, сторожат магазин сувениров, в который им вход воспрещён. Классика. Наши варианты: а) сходить в магазин, б) открыть тут филиал бюро похоронных услуг, в) написать на стене самого целого дома «Здесь был Коля» и сваливать на юг, надеясь, что нас там не ждёт восьмиметровый ящер с букетом из глаз и что лес этот не бесконечный и мы вообще где-то в родных местах.

Мишка слушал, его чёрно-синие глаза были прикованы к моему лицу. Сначала — ничего. Потом его плечи слегка дёрнулись. Потом из его горла вырвался звук. Хохот. Но хохот особенный — сухой, скрипучий, как ветер в пустом дымоходе, полный той самой могильной, безысходной иронии. Он смеялся, и от этого смеха иней на его плаще осыпался хрустальным дождём, а воздух вокруг стал ещё холоднее. Это длилось недолго, несколько секунд, но для нового, ледяного Мишки это была целая истерика.

Он вытер несуществующую слезу (слеза бы тут же замёрзла) и покачал головой.

— Бюро похоронных... Бля, Коль, ты и в коме не меняешься. Вариант «в» отпадает — на юге море и его хозяин и хер знает сколько идти и куда. Вариант «б»... у нас уже есть монополия, судя по всему. Остаётся «а».

Я усмехнулся в ответ, чувствуя, как странное, почти забытое тепло — не физическое, а какое-то внутреннее — разливается по груди. Даже тут, даже такими, мы могли друг друга рассмешить. Это что-то значило.

— Ладно, «а» так «а». Но перед тем как лезть в запретный храм, может, стоит узнать, что ещё есть в нашем новом... данже? Твои скауты что-нибудь ещё нашли? Кроме снега, деревьев и ностальгии по апокалипсису?

Мишка перестал смеяться, его лицо снова стало маской ледяного спокойствия. Он махнул рукой, обводя горизонт.

— Ничего. Во все стороны, куда они заходили — на десятки километров — такой же лес. Та же пустота. Ни поселений, ни дорог, ни следов других... таких как мы. Только лес, эта деревня и тот храм.храм. Как будто всё специально приготовили и расчистили для нас.

Последние слова он произнёс особенно тихо, и они повисли в морозном воздухе, обрастая ледяными иглами новых вопросов. Кто приготовил? Зачем? И самый главный вопрос — что ждёт нас в том храме, куда не могут ступить даже мёртвые?

Мы пошли. По узкой, едва заметной тропе, что вилась между чёрных, молчаливых деревьев. Мишка шёл впереди, его ледяной плащ не шелестел, а лишь слегка клубился холодным маревом. Я плелся следом, ноги подгибались от непривычной слабости, но шаг был твёрдым. Голод утолён, жажда — тоже. Теперь оставалось разобраться с внутренним бардаком.

Пока мы шли, я решил заглянуть в то, что стало моим святым граалем, картой и диагнозом в одном флаконе. Мысленно вызвал интерфейс. Он всплыл перед внутренним взором, привычные, выжженные в сознании строки.

И я опешил.

| СТАТУС ИГРОКА |

| Уровень — 21 |

| Ступень развития - Перерожденный [93%], верхний этап |

| Состояние организма — [65%] Истощение, застои меридианов, узлов и ядра Ци, атрофия и тд. |

Уровень 21. Я был уверен, что перед боем у меня было 14, максимум 15. Прогресс по ступени — 93%. Я помнил 33%. Это было безумно... А состояние... «Застои меридианов, узлов и ядра Ци». Так вот что это за ощущение застывшей ртути внутри. Это была не сила, а её окаменевший скелет.

Я пролистал дальше, и у меня похолодело внутри.

| Параметры развития: |

| Плотность скелетно-мышечного матрикса — 4.8 |

| Нейросинаптическая проводимость — 5.3 |

| Метаболическая регенерация — 6.0 |

| Когнитивная интеграция — 5.2 |

| Энтропийный порог — 6.0 |

| Коэффициент Синхронизации — 6.0 |

| Порог ступени Перерождения — 6.0 |

| Свободных очков — 14.0 (0.06 × 140) |

Три пунктов с показателем 6.0. Максимум для текущего этапа. Метаболическая регенерация, Энтропийный порог, Коэффициент Синхронизации. Это объясняло, почему я не умер от голода за три недели и почему моё тело светилось, пытаясь чинить само себя. Но... как? Эти параметры не качаются просто так. Их пробивают. Через боль, через риск, через смертельные нагрузки. Я этого не помнил. Совсем.

И 14 свободных очков. Четырнадцать! Это была целая вселенная возможностей. Но я боялся их трогать. Боялся, что одно неверное движение в этой хрупкой, застоявшейся системе вызовет коллапс.

Я прокрутил до навыков, уже почти ожидая подвоха.

| Навыки: |

| 1. Всеведущий - [2 ур] |

| 2. Шторм - [3 ур] |

| 3. Вампир - [1 ур] |

| 4. Резня - [1 ур] |

| 5. Адаптивная система энергетики, Путь Выживающего |

«Вампир». Разблокировавшийся навык. Уровень 1. Я посмотрел на него, и в памяти всплыли не образы, а ощущения. Холодный, металлический привкус на языке. Жажда не воды, а силы, чужой, живой силы. Это было то, что я сделал с Серым? Или... он сделал что-то со мной? Или мы обменялись? От одной этой мысли стало физически нехорошо.

Новых достижений не было. Система словно замерла в недоумении, не зная, как классифицировать тот провал в памяти, тот прыжок через бездну, что мы совершили.

Я выдохнул, и пар от моего дыхания вырвался густым облаком, смешавшись с холодным маревом от Мишки. Когнитивный диссонанс ударил с новой силой. В голове было две реальности. Одна — я, Коля, с 14 уровнем, грязной Ци и звериной яростью. Другая — этот статус, эти цифры, этот новый-старый, уродливый навык и провал в памяти. Они не стыковались. Между ними зияла чёрная дыра, и из неё веяло таким неявным страхом, что подкашивались ноги.

Что было в том бою? Мы не просто дрались. С нами что-то случилось. Что-то, что выжгло память, но оставило следы в самой нашей сути. Что-то, что подняло нас на новые высоты силы, но сделало это так, что теперь эта сила была похожа на мину замедленного действия, вшитую в наши тела.

Я посмотрел на спину Мишки, на его белые волосы, на плащ, покрытый вечным инеем. Он прошёл через свой прорыв здесь, наяву. А я... Я провалился в забытьё и вышел другим. Не понимающим, кто я.

— Миш, — хрипло позвал я.

Он обернулся, его синие глаза светились в полутьме леса как два холодных фонаря.

— А?

— У меня... — я запнулся, не зная, как это сказать. — У меня уровень 21. И... рразблокирован навык. «Вампир».

Он замер. На его фарфоровом лице ничего не изменилось, но его аура, эта чёрная, мрачная дымка, на мгновение вздыбилась, стала острее.

— ...Ясно, — наконец сказал он. — Значит, не просто отключка была. Тебя... кормили. Или ты сам... — он не договорил, но смысл был ясен. — У меня прорыв был... обычным. Ну, как обычным. Холод, пустота, понимание. Никаких провалов. А вот что было после прорыва, в том бою... — он покачал головой. — Тьма. Только тьма и чувство, что нас... перемалывают. Между двумя жерновами.

Мы стояли, глядя друг на друга, два монстра, не помнящих, как ими стали. Тихая паника, холодная и липкая, поползла по позвоночнику. Не страх перед внешней угрозой. Страх перед самими собой. Перед тем, что мы могли сделать, не помня этого. Перед тем, что могло проснуться в нас в следующий раз.

— Храм, — наконец сказал я, глотая ком в горле. — Может, там... ответы. Или просто ещё одна ловушка. Но сидеть и гадать — с ума сойдёшь.

Мишка медленно кивнул.

— Идём. Но, Коль... — он посмотрел на меня с непривычной, ледяной серьёзностью. — Будь готов. К чему угодно. В том числе... к тому, что мы там можем что-то вспомнить. И это будет не сахар.

Мы снова двинулись вперёд, но теперь между нами висело не просто молчание. Висело знание. Знание о дыре в наших жизнях. О силе, купленной ценой, которую мы не могли вспомнить. И о том, что впереди, в старом каменном храме, нас могло ждать не спасение, а ключ к самой страшной правде — правде о том, что мы натворили, чтобы выжить.