Скажи "Да"

Айка окончательно заплутала в лесу. Магические следы обгоняли друг друга, множились, дразнились лисьими хвостами и исчезали в буреломе. Поначалу осторожная и тихая, сейчас она распалилась и шла напролом.

— Я могу отвести тебя туда. Зачем эти сложности, ворожейка? — прокаркал одноглазый ворон и перелетел вперёд, на покосившуюся рыжую ель.

— Ещё слово — и от тебя только перья останутся, ясно? — Айка прощупала посохом землю впереди: тот провалился на пол-ладони. — Как же выйти из этой болотины проклятой?

Ворон промолчал, лишь скосил единственный глаз. В закатном солнце, бившем сразу со всех сторон, он отливал багряным. Почти кровавым.

Охранный колокольчик на посохе предупреждающе дзинькнул. Ворожейка зажмурилась и прошипела кошкой. В её глазах вспыхнули серебристые полумесяцы, и сумрачный в умирающем дне лес обрел новые краски и звуки. В них она расслышала тихое рычание.

Айка медленно повернула голову, шепча обволакивающие, как туман, слова, окутывающие её защитным коконом. Между деревьев на задних лапах стоял псоглавец. Она слышала о них от деревенских, но увидеть самой… Части тел мертвецов колдун сшил чёрной жилой с тонким золотом. Руки и ноги изуродовал в звериные лапы с кривыми когтями, а в собачью голову вставил стальные зубы, раскрытые будто медвежий капкан.

Воздух уплотнился, заискрил по велению Айки, и в тёмное небо понеслась яркая вспышка-блискавица, тут же начавшая срываться в землю ветвистыми молниями. Псоглавец понесся вперёд, прыгая зигзагом, уклоняясь от ярких вспышек. Только одна ударила рядом, опалив и так плешивую шерсть.

От раскатистого крика с посоха сорвался огненный шар и впился языками в морду твари, тут же завалившейся на бок и пытающейся сбить пламя. Воя от боли, псоглавец упрямо полз в сторону ворожейки, оставляя глубокие борозды во влажной земле.

Путаное слово сорвалось с губ Айки, чтобы цепями сковать псоглавца, но тот вовремя увернулся. На траве лишь расстелился туман. Вскочив на все четыре лапы, враг резко прыгнул, выставив когтистые лапы вперёд, повалил Айку на землю и уже раскрыл вонючую пасть, чтобы вцепиться в тонкую шею.

Шепот с той стороны вырвался из неё, пропитал воздух и нырнул в псоглавца, умертвив и так мёртвую плоть. Айка сбросила с себя тело, перевернулась и согнулась дугой: горькая желчь толчками выходила наружу. Смертельные слова всегда брали плату.

— Эдак ты колдуна только рассмешишь. Знаешь-ка, ворожейка, давай я выведу тебя к дому. Пока цела. — Ворон чуть наклонил голову и раскрыл клюв. Ярко-красный язык чуть подрагивал. — Сил у тебя, что кошка наплакала.

— На тебя точно хватит! — зло выкрикнула Айка. Дрожащими пальцами она достала бутылочку с эликсиром и одним глотком осушила её. Разливающееся тепло успокаивало, но ужас уже холодным камнем залёг на сердце.

— Да и на меня вряд ли хватит. — Хриплое «Кар!» словно смешок. — Я могу дать тебе такую силу, что колдун покажется червём под ногами.

— Мне не нужна твоя сила, нечисть! Думаешь, не знаю, что ты морок поганый? Может, ты заодно с колдуном?

Сбитое дыхание не восстанавливалось. Чем она думала? На что надеялась?

— Был бы заодно, ударил бы тебя в спину.

— Какой тебе прок в смерти колдуна?

— У мороков тоже бывают враги. Например, те, кто заточил их в тело бесполезной птицы. — Ворон растопырил крылья.

— Никогда я не буду с нечистью на одной стороне. — Айка тыльной стороной ладони вытерла щеки. Глубоко и судорожно вдохнула. — Я са…

— Сама, сама! — передразнил ворон. — Видали таких «самих»! В оврагах потом волки доедали.

Ворожейка не ответила. Запахнулась в плащ и побрела дальше. Ельник расступался ровно настолько, чтобы пропустить её, но оцарапать кожу. Путь вёл в никуда, уже и Айка это понимала. То, что считалось поначалу прятками, оказалось на самом деле изматывающей охотой. И охотником была не она…

— Дом в другой стороне, — каркнул, словно рассмеялся, ворон.

— Да не могу я пойти домой! Как ты… Да ты и не можешь понять! — сорвалась на крик Айка. Навершие посоха засияло ослепительно белым, и ворон поспешил взлететь повыше. — Я должна! Должна уничтожить колдуна! — Она вдруг упала на колени, словно подломилась, и зарыдала.

Страх, засевший в ней с тех пор, как она услышала о колдуне и его псоглавцах, завладел ею полностью и теперь упивался горькими слезами. Знали ведь все в деревне, знали, что не совладать юной ворожейке с колдуном, но всё равно смотрели на неё украдкой, вздыхали.

— Неужели так велика твоя гордыня, что ты лучше сгинешь здесь, чем вернешься обесславленной домой? — прохрипел рядом с ухом морок.

— Вот потому мы и не на одной стороне. — Айка подняла глаза на ворона. — Я не хочу славы. Не хочу уничтожить колдуна. Я должна это сделать. — Она оперлась на посох и встала.

— Должна? — Морок будто попробовал слово на вкус. — Должна… Чтобы твоё имя вписали в летописи?

— Чтобы деревня жила спокойно. Они куска хлеба себя лишали, последний медяк мне отправляли, чтобы я училась в школе. Чтобы у них защита была и поддержка.

Ворон каркнул.

— Дождик наводить и крылаток с пшеницы снимать?

— Да, может, и так. — Айка вскинула голову. Серебристые полумесяцы в её глазах засияли. — Я только и могу, что скотину на ноги поднять да оберег смастерить. Не чета магистрам столицы. Вот только они там, далеко, а я здесь. Это на меня надеются люди, ко мне они приходят ночью, если ребенок заболел или ещё беда какая.

Ворон, казалось, пытался высмотреть что-то в Айке: он склонил голову и долго переминался лапами, пока ворожейка упрямо шла дальше.

— Давай отведу тебя, — глухо сказал ворон, догнав Айку. — Без оплаты. Без договора.

— Я уже…

— Какая разница, где сгинуть, раз уж решилась помирать? — Он хлопнул крыльями. — Скажи «Да».

Бежать бы Айке, куда глаза глядят. Прочь из леса, прочь из деревни, прочь из страны. За море, где живут восточные мудрецы и где даже воздух пахнет пряностями. Но как потом смотреть в зеркало? Ладно деревенские, вздохнут и поймут, что не творит их ворожейка чудес. Но как быть с тем, что будет пожирать изнутри?

— Да. Отведи меня к смерти колдуна.

Ворон будто не ждал согласия. Он сорвался с ветки, запутался в ельнике и упал на землю. Вскочил, взъерошенный, и уставился глазом на Айку.

— Или только молоть языком можешь? — В её словах не было ехидства, только усталость.

— Сюда.

Ворон разрезал лес легко, как наточенный меч. Смоляные крылья бесшумно скользили, указывая путь в непроглядной чащобе. Уже не вцеплялись ели в волосы Айке, не утопали ноги в болотине.

— Не пойму тебя, ворожейка. Отдать вот так жизнь за других?

— Не за других. — Айка перевела дух, выпив последний эликсир. — За своих. За тех, кто нянчил меня, кто косы заплетал, кто первый блин со сковороды давал.

— Как же это… Семья, да? Можно их взять и убежать.

— Кого? Всю деревню? Сирота я по крови. Мне там каждый — отец, мать или брат с сестрой.

Ворон каркнул и взмыл выше. Айка чувствовала, как морок не отводил от неё взгляда, но рассмотреть по-настоящему не мог. Как нечисти понять человека? У них ни души, ни даже душонки. Так, злость одна и пакость.

Забравшись на склизкие от мокрого мха валуны, стоящие грядой, Айка увидела поляну. В центре белела громадина: светящийся полупрозрачный камень, корнями уходящий в землю. Внутри глухо билось чёрное — даже на фоне ночного неба — сердце колдуна, и камень содрогался в ответ. Что-то неправильное в этом было, не от мира людей.

— Думала, соврёшь. — Айка успокоила неистово звенящий колокольчик на посохе. — Почему сам не уничтожил сердце, если знал, где оно?

— Пытался. — Ворон сел на подставленную руку Айки. — Один раз. — Он повернулся к Айке отсутствующим глазом. — Хорошо он его запрятал: ни в живом, ни в мëртвом. Вот оно, сердечко-то. — Ворон громко щелкнул клювом. — Только не достать. Ни мне, ни тебе.

— Как это: ни в живом, ни в мëртвом? — Айка хотела подойти поближе, но сразу накатывала тошнота.

— Твоих слов он не услышит, глухой; моих — не может осознать, бездушный. Есть только один выход, да не пойдешь ты на него.

— Слом?

Ворон кивнул и отвернулся.

Айку пробрало до костей. Ворон вдруг стал невероятно тяжёлым, а его когти так глубоко впились в кожу, что хотелось отрубить руку. Сломать печать своей магии и объединить, срастить её с нечистым и обрести силу совершенно иного уровня. Силу, способную уничтожить ни живое ни мёртвое.

Но и отдать душу на растерзание тьме.

— Да.

— Что «Да»?

Айка лишь мелко пожала плечами.

— Я учила слова, чтобы помогать людям. Значит, сейчас черёд этого слова.

Посох рассёк прелый лесной воздух с возмущенным гудением, Айка ответила ему тихим присвистом через сжатые зубы. Звук змеей долетел до навершия посоха, свернулся в тугую спираль и выстрелил яркими искрами во все стороны. Они роем светлячков окружили Айку и начали свой хаотично выверенный танец: вверх по диагонали — вернуться обратно — петлей нырнуть вниз, отлететь на пару метров выше, пропасть, заглянуть туда, где человеческий глаз не узрит ничего, кроме запредельной тьмы, и вернуться обратно, к самому уху Айки. Шепнуть ей, что они разглядели, показать, что видели сами.

В этот раз она шепнула им в ответ.

Слово походило на хруст сухой ветки под ногами. Так ломается тонкий лёд или рубится мясо на кости.

Последнее, что она видела, — крылья ворона, которые обняли её сизым туманом.

***

Раздались жидкие аплодисменты.

— Ну что, демон ноль-три-ноль-шесть, поздравляю со сдачей экзамена по сладозвучию. Какой это был…

— Тринадцатый. — Вынырнувший из осколка души демон отряхнулся и потёр переносицу. На гладком лбу залегла морщина.

— Держите. — Преподаватель протянул зачётку. — Допуск на практику на втором этаже.

Демон сцапал зачётку, кивнул, подошёл к двери аудитории, но вдруг обернулся. Пламенные волосы поутихли и теперь плясали на черепе коротким ёжиком.

— А девчонка… Как её уговорили на самом деле?

— Вы про оригинал души? — Преподаватель откинулся на спинку стула и через съехавшие на кончик носа очки посмотрел на демона. — Никак. Но коллеги так сильно хотели её заполучить, что целиком заточили её. Потом уже и развоплотили. Хороший образец. Почти стопроцентный «неуд». Но вы справились. Вы — отличный демон.

— Да, вроде как…

В осколке души металась яркая искра. Билась, как наивный мотылёк: должна, должна… должна быть свободна.