Скальд

День рождения Иван Ивановича Брагина - Ведущего инженера Научно-производственного объединения «Станко-инструмент» пришелся на воскресенье, поэтому на работе, плевав на традиции и приметы, праздновали заранее - в пятницу. Все началось за праздничным столом, где коллеги более или менее искренне поздравляли Ивана Ивановича с пятидесятилетием. Когда очередь дошла до приличествующих случаю стихов, юбиляр внезапно ощутил нестерпимое желание завыть. Большим глотком водки заткнул рвущийся наружу звериный вопль и, под испуганные вскрики окружающих, упал мимо стола.

За субботу юбиляр успел оправиться от пережитого и в воскресенье поехал навестить сводного брата - Егора Сергеевича Ивальдина, жившего летом за городом. Тот не удивился гостю, больше того, заранее раскочегарил самовар, хоть они и не созванивались.

Встречаться в день летнего солнцестояния, когда светило достигает максимального склонения к северу, а ночь самая короткая в году, было их стародавней традицией. Они устраивались на веранде с видом на заросший елями овраг. При любой погоде - длинный козырек крыши защищал от дождя - пили чай, слушали, как журчит речка по дну оврага, неспешно толковали о том, о сем. Иван рассказывал о перманентном идиотизме в отечественной станко-инструментальной промышленности, Егор – о перипетиях жизни МГУ или садился на любимого конька и рассказывал о толкованиях древних рун. Большой дровяной самовар уютно пыхтел посреди стола, пахло свежезаваренным с листьями смородины чаем. Все предметы и явления жизни сами собой прояснялись. Но на сей раз Иван не чувствовал расположения ко вдумчивой беседе. Ему страстно хотелось рассказать, а заодно и уразуметь до конца то, что случилось на юбилее.

- Не могу выговорить, слов таких не имею, - жаловался он, - хотя внутренне понимаю, что имею в виду.

- Может, коньяку?

- Это я как раз могу выговорить. Но, не хочу. Пойми, ведь же, гадость: «не болей – юбилей», «свершений – достижений». А?! Да черт бы с ними с рифмами, тут другое, - Иван страдал и морщился. - Во мне, как перепонка лопнула. Не в ухе. Внутри где-то. Всё так бессмысленно…

- Вот удивил, - Егор глубоко вздохнул. – Во мне давно все полопалось.

- Я о другом! - с отчаянием восклицал Иван. – Тут глубже, понимаешь?! Это как вся моя жизнь! И они ведь не со зла, а потому, что внутри - ничегошеньки!

- А теперь послушай меня, - Егор внимательно посмотрел на друга. – Я – профессор кафедры германской и кельтской филологии МГУ, то есть специалист в области поэтики – могу сказать, что ты болен. Не знаю, сколь давно, но определенно тяжело. Возможно даже – опасно.

- Как это? – Иван, собравшийся было обличить коллег в тотальной бездуховности, запнулся. – Ты что думаешь, я псих?!

- Хуже. У тебя Синдром Недепэ.

- Чего?

- Был у меня когда-то аспирант из Питера. Толковый такой парнишка, работящий, тема дисера приличная. И представь, попался ему сборничек одного поэта. И всё! В одночасье, приключился с ним этот Недепэ окаянный. Сам-то я не видел, но свидетелей достаточно. Закричал аспирант страшным голосом обидные слова про светоча советской поэзии, да и сиганул в окно с тринадцатого этажа Главного корпуса.

- Ты не рассказывал.

- А! – Егор досадливо махнул рукой. – Говорил ему: не читайте чего попало, молодой человек. Вы же не жрете всё подряд? О животе, стало быть, печётесь, а о мозгах – нет?

- Не спасли?

- Куда там. Хорошо хоть жив остался.

- Значит, спасли?

- Чтоб ты знал, к центральной башне МГУ по бокам такие крылья примыкают двенадцатиэтажные. Вот он на одно и сверзился. Ногу подвернул, головой стукнулся, ушел в экономисты. Теперь в банке работает.

- Пожалуй, все-таки коньяку, - вздохнул Иван. – Значит, говоришь, Недепэ?

- Непереносимость дерьмовой поэзии, - Егор грузно поднялся из-за стола. - У меня французский есть и армянский. Ты какой предпочитаешь?

- Хороший!

Иван потыкал пальцем лежащие на столе гладкие камушки, полюбовался на украшавшие их руны. Потом мрачно уставился в овраг, густо заросший елками разнообразной высоты. В общем-то, он с самого начала не очень надеялся на Егора. Тот никогда не воспринимал всерьез ничего отвлеченного от жизни, за исключением собственной профессии. По молодости и в партию-то вступил исключительно из наплевательского отношения к любым идеалам. Двухметровый, добродушный, медно-рыжий увалень с равной невозмутимостью голосовал то за, то против спущенных сверху решений, доводя до нервного истощения каждого следующего секретаря парткома. По правде говоря, насчет душевных переживаний скорее выслушали в том же парткоме. Так ведь и парткомы давно все сгинули.

В ушах тоненько зазвенело, и Иван осознал, что это от тишины. Ели замерли в неподвижном воздухе, умолкли щебетавшие птицы, притихла речка на дне оврага. На секунду показалось, что воздух застыл, как вода на страшной глубине, из которой не вынырнуть.

- Гроза, что ли, будет? – Иван взглянул на безоблачно-синее, пустое небо и окончательно пал духом. – Провались всё пропадом, - прошептал он, – свершений–достижений… им просто нечего сказать. Ноль. Я нахрен никому не нужен.

- Радикально!!

Нечеловеческий голос за спиной заставил Ивана слегка подпрыгнуть на стуле.

­- Стр-р-рофа рр-ежет…

Обернувшись, Иван разглядел в углу террасы большую птицу, такого грязно-бурого цвета, что не сразу опознал в ней попугая.

- Р-рифм пр-ромеж звуком и смыслом! Ур-разумей!

- Ага. Проснулся умник, - Егор появился в дверях, держа в одной руке бутылку, в другой – два бокала. – Знакомься, Вань. Это – Один.

- Один – который бог?

- Р-р-разумеется, - попугай с разбега взлетел на спинку свободного стула и, повернув голову набок, уставился на Ивана. – Пр-ридурок.

- Он всем хамит? - осведомился Иван.

- Не возьмусь утверждать наверняка, но мне тоже дерзит. Вчера вечером из лесу прилетел.

- Дикий и свирепый, - кивнул Иван. – Ты его на цепь посади. Будет сторожевой попугай.

- Кр-ровь хр-ранит мир-р-р! – попугай забил крыльями и, тяжело поднявшись в воздух, переместился на крышу беседки.

- Вот, откуда он эту фигню черпает?! Софист долбоклювый, – Егор откупорил бутылку и принялся разливать. – Ну ладно, давай – за то, чтоб враги сдохли, а мы – нет.

- Славный тост, - кивнул Иван, и они выпили. – Но скажи, отчего ты, филолог хренов, сквернословишь, как пэтэушник?

- Когда это?

- Да, только что! Вон, Один не даст соврать. Кстати, почему – Один?

- Потому, что кривой. Один, который – бог, левый глаз за информацию отдал: предвиденье и все такое. Ну, и этот, видать, тоже на фигню разменял.

- Вот, опять… профессор, блин.

- Ага! Не поверишь, как достает, когда на кафедре слова в простоте не вымолвить. И, кстати сказать, не один я мучаюсь. Захожу как-то вечером в мужской туалет, слышу четырехэтажный мат. Не то, чтобы громкий, но отменно виртуозный. Я заслушался. Открывается дверка, и оттуда… - Егор запнулся, – не скажу кто. Все равно, не поверишь.

- Пр-р-рекрасный ска-альд… Лучики дерь-рьма... – донеслось сверху.

- Да, кстати о Недепэ, - Егор разлил еще по одной. – Я, собственно, чего за коньяком-то пошел. Тебе сейчас нужно, во-первых, принять на грудь. Крепкого и много. Во-вторых, сочинить что-нибудь рифмованное, по возможности, не воруя у классиков.

- Кабы так просто, - вздохнул Иван. - Я не про выпивку…

- А! Ерунда, - Егор выпятил грудь и продекламировал. - Стихи сегодня пишут все, и каждый - в горле ком! - как он по утренней росе прошёлся босиком!

- Ты не слышишь, я о другом толкую…

- Моментально успокоишься, уверяю. Пойми, даже твой почти однофамилец – скальд Браги – начал сочинять что-то путное, только когда Один ему руны на языке вырезал.

- Я о том, что задолбала бессмысленность… Командировки бесконечные, совещания тупые, подрядчики убогие, прости господи, вспомнить не о чем. Ну, что мне эти станко-инструментальные страдания, а я – им? Ладно, давай вздрогнем, потом расскажи, как Инга.

- Нормально, - Егор нахохлился и сразу стал похож на большого, грустного мишку. – Говорит, соскучилась, но учебы сильно много. Университет Осло – это тебе не «Кулек».

- Осло… - без выражения повторил Иван.

Инга в его представлении оставалась одиннадцатилетней девочкой, улетающей в далекую страну. Он, конечно, видел и фотки, и видео с повзрослевшей Ингой, но как-то в его голове эти два образа плохо склеивались.

Они выпили и некоторое время молча глядели в темнеющее небо. Поднялся и тут же стих ветер. Над вершинами елей обозначился край тёмной, тяжёлой тучи. Попугай, вполголоса бормоча что-то нечленораздельное, возился на крыше. Самый длинный день в году нехотя подходил к концу.

- Ну, ты все-таки закусывай, - Егор подвинул тарелку с плюшками для чая. – Думаешь, зачем я в Кулёк, то бишь институт культуры поступал? Из любви к прекрасному? Правильно, из неё. В моей группе двадцать душ училось – я и девятнадцать девушек. Штук пять вполне прекрасных. И да, конечно, было весело, но чего на выхлопе? Что ни говори, станки с инструментами – вещи полезные. Но кому, вот так вот, позарез нужна моя «Функционально-стилистическая парадигма структурного анализа древнекельтстких текстов»? Человекам десяти во всем мире, таких же заскорузлых. Нелепая умозрительность. Настоящий мир живет по собственным грандиозным законам, ни разу не связанным ни с графоманством нашим, ни с рифмоплетством, ни с копошением в мёртвых культах.

- А как же твои руны? Ты ж говорил…

- Мало ли чего болтал, - Егор неожиданно рассердился. – Руны… Да, я про эти знаки и толкования больше ведаю, чем любой друид. Знаешь, чего тут выпало? – Егор кивнул на камушки с рунами. - Всеобщий кампец! Рогнарёк, Армагеддон и Конец Света в одном флаконе. Прям сегодня. И что теперь? Повеситься?!

- Да, ладно. Где руны, а где Армагеддон?

- Всё там же. Алфавит разный, но и только.

- Может камушки тогда перекинуть?

- Ха! Повёлся. Увы, брат, все эти гадания, заклинания и прочая руническая магия - я сто раз перепробовал - не работает…

- Может, не там или не вовремя.

- Ага. Как-то в ночь Йоль с нетрезва практиковал. Йоль, чтоб ты знал, это зимнее солнцестояние, а в летнее – мне и тебя хватает.

На самом деле, встречаться в день солнцестояния повелось у сводных братьев не от соблазнов языческих обрядов или успехов астрономии. В этот день Иван с Егором появились на свет и ровно через десять лет после этого едва не погибли.

Родители их, что называется, дружили семьями. Отмечание совместных дней рождения, сколько помнил их Иван, всегда походило на волшебное приключение. Однажды, это приключение кончилось. Маленький, весь в воздушных шарах, кораблик, катавший их по Финскому заливу, перевернулся и утонул. До берега добрались Егорка, Ваня, да отец Вани, который, собственно, их и вытащил. Сам, правда, на том же берегу умер от сердечного приступа. У него всегда было слабое сердце.

Анна – Ванина мама - приболела накануне и осталась дома. «Что ж, мальчики, значит, будем жить втроем, - сказала она после похорон. В глазах у неё не было слез, только окаменевшее, упорное спокойствие. - Как теперь получится – от нас зависит».

Пацаны росли наперегонки. Когда заканчивали школу оба уже вымахали под два метра. Егор – широкий в плечах, лобастый, рыжий цвета темной меди здоровяк имел юношеский разряд по боксу и успех у девушек. Ваня ростом от сводного брата не отстал, даже перерос чуть-чуть - на полсантиметра, но, как был тощим блондинистым пареньком, так и остался. В год, когда отгремела Московская олимпиада, оба поступили в институт: Ваня - в Технологический, Егор – в Культуры. То есть, в итоге-то получилось у них хорошо. Правда, Анна по-прежнему ничему не улыбалась. Спокойно слушала, что рассказывали ей ребята, кивала или молча хмурилась. Помогала, где надо. И работала, работала…

Первая, школьная еще, любовь Вани к старшекласснице закончилась сокрушительным провалом. Девушка сперва находила ухаживания забавными, слушала посвященные ей стихи, а потом жестко пошутила над малолетним влюбленным. С тех пор Ваня обрел склонность к мечтательности и рукоблудию, стал ценить уединенность, а со стихами решительно завязал. От природы добродушное, с правильными чертами лицо его утратило выразительность, только упрямо сжатый рот выдавал некоторую твердость характера.

Егор к противоположенному полу относился сугубо потребительски. В восемнадцать лет переехал в квартиру родителей, которую отстояла для него Анна, и уж там-то развернулся по-взрослому. Дружелюбно улыбаясь, встречал и выпроваживал девушек, легко путался в именах, постельные приключения называл «казусами», хотя, надо сказать, технику секса осваивал старательно, как в свое время технику бокса. Заморочек Ивана совершенно не понимал. «Приходи вечером ко мне, - говорил он. – Будут девчонки, будет весело. Утром разбежимся».

Иван завидовал Егорке, но привычек не переменял. От шумных компаний, пьяных посиделок, а тем более любовных авантюр убегал стремглав. Мечтал о неимоверно горячей и упоительной, но при этом хрустально чистой любви. Как результат – стал сутулиться и вздрагивать от резкого стука в дверь. Запершись у себя в комнате, часами слушал музыку или корпел над учебой. ВУЗ окончил с красным дипломом и распределился в Москву.

«Что ж, мальчики, - сказала Анна, когда они собрались втроем перед Ваниным отъездом, - теперь живите своим умом. Будьте осмотрительны и ничего не бойтесь».

Анна осталась одна и как-то очень быстро постарела. Теперь никто бы не признал в этой высохшей, прямой, как копье, белоснежно-седой женщине Аньку-кудряшку - заводилу и шкоду с Шестой линии на Васильевском. Она по-прежнему много работала, домой возвращалась неохотно. По ночам, когда настигала бессонница, сидела у кухонного окна до самого рассвета, будто ждала чего-то, потом, не торопясь, собиралась и ехала на службу.

Тридцати лет отроду Егор влюбился. Первый и, как оказалась, единственный раз в жизни. «Это такое мозговое заболевание, - объяснял он Ивану по телефону и Анне, когда приходил в гости. – Атрофия ума на почве сексуального восторга. Я все понимаю, но выздороветь не могу. Не лечится».

Юная норвежка приехала в Питер на стажировку. Миниатюрная, небесно-голубоглазая блондинка имела странную привычку говорить ровно то, что думала. От своей прабабки - свитной фрейлины вдовствующей императрицы Марии Федоровны, унаследовала интерес к русской словесности, «дворянское чувство равенства со всем живущим» и ненависть ко вранью.

- Ligger, - звонко сообщала она окружающим, выслушав очередную приветственную речь проректора института по науке или представителя родного посольства.

– Ligger, - бормотала она на художественной выставке, посвященной сколько-то-летию чего-то там.

- Ligger… враньио… ligger… - раздавалось то здесь, то там, пока эта шаровая молния на стройных ножках не наткнулась в одном из институтских коридоров на Егора.

- Ой, - пискнула она совершенно по-русски.

Егор ничего не ответил, потому что замер с разинутым ртом. Так они и стояли некоторое время, мешая коридорным прохожим и уборщице со шваброй, потом вместе вышли на шумную, всю в солнце Миллионную улицу.

Их видели переходящими Троицкий мост, немного погодя – лопающими мороженое у Петропавловки, а потом их неделю никто и нигде не видел.

- Заняты были, - пояснил Егор, когда они вместе с Иваном собрались у Анны в очередное летнее солнцестояние. Сидели, как всегда, за большим кухонным столом, на этот раз вчетвером - Егор привел с собой белокурую норвежку.

- Мойо имья Маргрит, - улыбалась она слегка ошалевшему Ивану, улыбалась Анне. – Йегор, - говорила она, - ikke en løgn. Настойящий, не враньо!

Анна смотрела на гостью без улыбки, но знакомое сыновьям тяжелое спокойствие в ее взгляде дрогнуло и поредело, как глухой сумрак на рассвете.

- Эта Маргарита тебе до подмышки не доросла, - заключила Анна. – Но ты, Егор, дурак будешь, если она уйдет - так и засохнешь пустым бабником. А ты, Иван, или уж подыщи себе женщину, или в монахи ступай. Негоже взрослому мужику в мальчиках скучать.

Через два месяца Маргрит вышла замуж за Егора. Ее семья оказалась довольно консервативной, состояла в каком-то родстве с норвежской королевской фамилией, выбор Маргрит не одобрила, но и не противилась, понимая, что бесполезно. Молодожены остались жить в Петербурге. У Егора хорошо продвигалась докторантура, да и переезжать куда-то он не собирался. Маргрит, вооружившись приличной оптикой, с утра до ночи фотографировала Питер.

- Этот город, когда без вранья и не грязный, такой гордый и глубокий, - говорила она Егору, – и очень сильный, почти как твоя Анна.

При любом подходящем случае, а таких случаев получалось множество, они занимались любовью. Под Новый год Маргрит забеременела, легко проходила все девять месяцев и умерла во время родов.

- Ступай к Егору, - сказала Анна примчавшемуся из Москвы Ивану, - он совсем никакой. Я пока бывшую вашу комнату приберу. Малышка-то жива-здорова.

Егор, в общем, держался нормально и на похоронах, и после. Малышку назвал Ингой, переехал вместе с ней к Анне. Что надо было – делал, чем мог помогал. Единственно: как бы оглох немного – не сразу откликался, любой самый пустячный вопрос переспрашивал. Сам почти не разговаривал, докторскую забросил, но в институт ходил исправно.

Анна уволилась с работы и целыми днями, а иногда ночами, сидела с Ингой, пока та не пошла сначала в ясли, потом – в садик. Тогда у Анны появилась толика свободного времени и она, неожиданно для себя, ощутила какой-то новый интерес к жизни, полюбила ветер и частые питерские дожди. А еще очень четко поняла, что осталось ей совсем немного.

- Ну, вот что, - сказала она, очередной раз застав Егора, сидящим безучастно на кухне, - Бери путевку, поезжай на Кавказ, погуляй без тормозов.

- Зачем?

- Затем, что ты - который год - не живой, а я помру скоро. Кто за дитем присмотрит?!

Егор удивленно посмотрел на неё и, как обычно, промолчал. Но Анна была не из тех, кто отступает, и вскоре угрюмый вдовец уже летел в Пятигорск. Там одинокий, байронически-сумрачный мужчина произвел некоторый фурор и в целомудрии своем посреди лечебных грязей и магнолий продержался недолго. Вернулся в Питер загоревшим, похудевшим, слегка пьяным и, оставив Ингу на полное попечение Анны, съехал к себе в родительскую квартиру.

У него начались неприятности на почве «поведения, несовместимого с высоким званием преподавателя Санкт-Петербургского государственного института культуры». Проще говоря - чуть не выгнали за «аморалку». Оставили до конца семестра и то лишь потому, что специалистов по древнегерманской лексике кроме него не оказалось, а курс такой уже был заявлен. Раз в неделю Егор, как штык, являлся проведать Ингу, и держал отчет перед Анной.

- Что наперегонки к тебе бегают, стало быть, есть за чем, - проворчала Анна, выслушав очередную институтскую передрягу. - Но, коли жалуются, значит, не так уж теперь ловок.

- Так… э-э…

- Раньше-то не жаловались.

- Зато никто не скажет, что «не живой», - съязвил Егор. Ему и так было муторно, хотелось теплого слова, а не суровой правды.

- Живой – когда любишь кого или ненавидишь. А так… - Анна глубоко вздохнула и, вдруг, начала бледнеть, – глупость ежедневная. Маета. Ничего больше.

- Ты белая вся! – заволновался Егор. – Воды дать?

- Вот, вчера Инга сказала, что любит меня. Можешь, себе представить?

- Да, все тебя любят. Что ты, в самом деле…

Анна медленно, будто наощупь, подошла к окну, постояла так и уткнулась лбом в стекло.

- Не знаю. Никогда вы мне про это не говорили. Все-таки, честными я вас воспитала, да?

- Да. То есть, нет… Ты, о чем, вообще?!

- А знаешь, мне сегодня стихи приснились. Я вовсе снов не вижу, а тут, мой голос собственный, внятно так. Правда – это не настоящие стихи, наверное. Вот, послушай:

Где ты, мой дом родной?

В рододендронах мой?

В детстве

да сплыл,

не быв.

В детстве?.. *

Егор успел подхватить оседающую на пол Анну, смутно удивившись, какая же она легкая.

Прибывшая Скорая помощь констатировала смерть. «Похоже, просто сердце остановилось, - врач пытался перекричать шум разразившейся грозы. – У пожилых людей такое часто бывает». «Бывает, - эхом откликнулся коренастый, кривой на один глаз санитар.

Близкая молния на секунду выбелила комнату. Егору померещилось, что усталое лицо доктора – маска, за которой прячется нечто совсем иное. Пушечно бабахнул гром, и молнии засверкали подряд. Все исказилось, стены исчезли. Там, где только что был доктор, мерцала фигура - безликая и текучая, словно жидкий огонь. Санитар стоял против неё бурой, искристой глыбой. Грохот за окном слился в беспрерывную канонаду… И тут Егор, взглянув на неподвижное тело Анны, бессвязно, непонятно к кому обращаясь, заорал, что хватит кривляться, что здесь умер человек, что это его мама, которую все любили, и что он ее очень любил, только сказать не успел, а кто тут лишний – пусть убирается!

Он умолк, обнаружив, что гроза уже промчалась, за окном посветлело, а доктор протягивает ему таблетку.

- Мне еще в садик сейчас за дочкой идти, - невпопад промямлил Егор, - сказать ей как-то надо будет.

- Выпейте это, - врач внимательно смотрел в глаза Егору, - должно помочь. Ну, что же поделать. Так, ведь, оно и бывает.

- Бывает, - эхом откликнулся санитар.

После похорон Егор снова впал в некое подобие глухоты, с трудом дотянул семестр и уволился. Иван звонил ему чуть не каждый день. Егор отвечал односложно и оживлялся, только если речь заходила о Москве. Ничто, кроме боли, не держало его в опустевшем Питере. Под Рождество Егор, вместе с Ингой, заявился в Иванову московскую однушку. Но боль - такая штука, которой плевать на географию. Поэтому, обустроив место для себя и дочки, Егор больше ни в какие жилищно-коммунальные вопросы не вникал, вяло пытался трудоустроиться и целыми днями гулял один или с Ингой.

Ивану все это было, как снег на голову. Он приладился спать на раскладушке, запихнутой между холодильником и обеденным столом, а в светлое время суток - что на работе, что в выходные – до умопомрачения искал варианты обмена питерских квартир на московские. Через полгода сильно похудевший и желчный от постоянного недосыпа Иван удачно выменял квартиры, устроил Ингу в сад, а Егора - преподавать литературу в школу.

Эти полгода не то, чтоб рассорили сводных братьев, но заметно убавили интерес друг к другу. Теперь их связывали только воспоминания, да малышка – Инга, с которой оба сюсюкали наперегонки. И не они одни. Норвежские родственники однажды пригласили Егора с Ингой к себе, решив, что все-таки надо повидать внучку. И в первый же день знакомства с небесно-голубоглазой крохой утратили все норвежское хладнокровие. Бабушка беспрерывно хлопала в ладоши, а дед, как заведенный, бегал по дому с хохочущей Ингой на шее. Потом подтянулись местные дядья и тетушки. Вечером все чинно уселись полукругом у детской кроватки. Егор переводил, а самый пожилой и бородатый из родственников рассказывал волшебные истории про скандинавских богов, великанов и людей, пока девочка не заснула. Так Инга обрела толпу восторженных иностранных родственников.

Когда пришла пора расставаться, норвежцы взяли с Егора торжественную клятву, что девочка обязательно приедет на следующее лето. А самый пожилой и бородатый в знак дружбы подарил Егору браслет в виде змеи о двух головах.

Как ни странно, но Егор после этой поездки как-то приободрился: сбрил усы и бороду, купил себе новые туфли, потом выиграл конкурс на замещение вакантной должности доцента при кафедре МГУ, вернулся к научной работе.

Иван, счастливо решив квартирный вопрос, понемногу восстановил душевное равновесие. После работы с наслаждением возвращался в уютную холостяцкую квартиру, брал любимую гитару и тихо наигрывал что-то лирическое собственного сочинения. Со сводным своим братом встречался теперь реже, в основном, по поводу Инги – отвести, встретить, помочь с уроками. Но на свой десятый день рождения Инга сообщила, что намерена переселиться к бабушке с дедушкой, потому что там веселей. Егор рассмеялся и пообещал, что ей и в Москве будет весело. Через месяц он уже не смеялся. Через полгода Инга сказала, что устала ходить на всякие кружки и больше никуда не пойдет. Еще через полгода Егор вместе с Иваном из рук в руки передавали плачущую и одновременно улыбающуюся школьницу счастливым норвежцам.

Но, какие б ни случались жизненные ураганы, а в день летнего солнцестояния братья обязательно встречались. После того как Егор – уже доктор наук и профессор – купил дачу, облюбовали террасу, где и сидели каждый раз до рассвета.

Попугай внезапно сорвался с крыши, промчался над головами братьев и, громко хлопая крыльями, устремился к лесу.

- Зараза! – Иван обескураженно оглядывался в поисках салфетки или чего-нибудь, чтобы стереть с макушки попугаичьи какашки. – У тебя есть ружьё или рогатка?

- Возможно, - Егор протянул кухонное полотенце, - возможно, на твоей маковке не вульгарный помёт, а поэтический мёд.

Иван, ожесточенно вытирая сначала макушку, потом всю голову, пробормотал нечто матерное, рифмующееся со словом «мёд».

- Во-от! Уже действует, - ухмыльнулся Егор. – А дело было так. Однажды владыка мира, то есть Один, украл у великана по имени Гуттунг шикарный напиток. На вкус неизвестно какой, зато каждый, кто хоть раз его пробовал, становился гениальным поэтом. Ну и вот, удирая в виде птички от разъярённого великана, Один впопыхах выплюнул часть мёда, так что она досталась людям.

- Этот не плюнул, а насрал.

- Откуда знаешь?

- Чувствую!

- Так это, может, ещё лучше! Значит так, гений, когда возьмёшься за поэму, обеспечь, чтоб там непременно звенела судьба, пела любовь и, само собой, танцевала смерть, и музыка слов чтоб лилась не абы как, а свозь сумрак вечности. Понял? Иначе боги не услышат.

Иван хотел отшутиться, но тут его накрыло по-настоящему. Не в том смысле, что пернатый еще раз прицельно облегчился, а в том, что нудевшая с пятницы тоска, прорвалась чёрной безысходностью. Иван еле успел заглушить стон очередной рюмкой. Но там, на самом дне никчёмности собственной жизни, он ощутил вкус азарта, отвагу смертника, которому совсем уже нечего терять.

- Р-рок! – крикнул из лесу попугай. – Ро-рок!

Вдалеке глухо зарычал гром, попугай снова разорался, на сей раз нечленораздельно.

- Чтоб мне провалиться, если это не древнеисландский. Язык Эдды и сказаний, - Егор рассеянно собрал в горсть камешки с рунами и снова бросил на стол. - Кстати, о богах. Недавно в Мертвом море свиток обнаружился. Там, разумеется, все разрозненно и фрагментарно, но весьма любопытно. Если вкратце – всё сон. То есть бессмертные боги где-то там скучают, маются, но иногда спать ложатся. Вот, пока спят – это люди и есть. Мы, то есть. Просто забыли. Как родились, так сразу и забыли, что мы боги. Вспомним, когда помрём.

- Дерьмо! – скривился Иван. - И боги твои убогие. Скучают они там, маются…

- Не мои, а в Мёртвом море. И не убогие, а в ловушке. Мильён раз всё уже испытали-пережили, ото всего уже блевать тянет, но никуда не деться - бессмертные же. Значит, опять снова-здорово, всё та же игра по кругу. Любой заскучает. Одно спасение - забыться сном хоть ненадолго.

- Да, будь я богом… - Ивану хотелось грохнуть что-нибудь об пол, – Всю их компашку разнёс бы к едреней фене!!

- Ронарёк, стало быть. А толку?

- В том и дело! – со страстью заорал Иван, вскакивая. - Всё без толку. Играют в свои игры! На всё им насрать.

- Не шуми.

- Скучно им! – бессвязно кричал Иван, запрокинув голову в небо. – Начальники, блин! А я, значит, сон бестолковый. К утру развеюсь как дым. Да?

- Эк тебя, - Егор с отвращение посмотрел на собственную пустую рюмку, - Сядь уже, они всё равно не слышат. Их нет.

- Есть. Я точно знаю, - Иван невидяще оглянулся. – Зла много вокруг. Оно ведь не на пустом месте из ниоткуда. Футболисты мяч гоняют, газон топчут, а мы и есть тот газон. Ты, я, Анна, Маргрит твоя. Куда делась наша жизнь? А сколько надежд было! Всё вытоптали.

- Зло существует без причины или цели… - начал было Егор, но его перебил гром, ударивший совсем неподалёку. Летнее небо, обрезанное краем наползающей грозы, приобрело фиолетовый оттенок и будто загустело.

- …да, не знаю я, - пробормотал Егор, глядя как руны на камнях окрасились бледно-фиолетовым отсветом, – тут вот опять черте чего выпало.

- Но, ведь должен быть какой-нибудь смысл! Если не у нас, то хоть у них…

- Ну да, - криво улыбнулся Егор, - если от жизни никакого удовольствия, то хоть какой-нибудь смысл должен быть.

- Это кто тут о смысле жизни излагает? – у входа на веранду стояла высокая девушка с короткой прической цвета льна. – Неужели мой папа?

- Инга! – хором закричали братья.

Через полсекунды девушка утонула в медвежьих объятиях папаши. Иван впопыхах уронил лавку, на которой сидел и теперь, не отрывая глаз от племянницы, пытался на ощупь поднять её.

- Дядьвань, сколько ж я тебя не видела!! – Инга вынырнула из объятий. – А ты всё такой же романтичный!

- Я?! - Иван неловко переступил с ноги на ногу. - Ты выросла…

- А то! – Она легко чмокнула Ивана в щеку, и лавка опять полетела на пол. – Ох! Я не хотела!

- Да не. Это я уронил…

- Это – тебе! - Инга стащила с плеч громоздкий футляр. – Классная гитара – Антонио Санчес – но жутко невезучая. Или, наоборот, везучая, как посмотреть.

- Если невезучая, тогда конечно…

Когда Инга протянула ему гитару, их ладони встретились и что-то произошло. Инга, приготовившая пламенную речь о гитаре, запнулась. Они стояли, растерянно глядя друг другу в глаза, пока Егор с грохотом не уронил один из баулов.

- Инга! – рявкнул он. – Тут могло что разбиться?

Девушка нехотя оглянулась, без интереса посмотрела в сторону валяющейся поклажи и пожала плечами:

- Ничего ценного, кроме яблок, но они не бьются.

- Ты из Норвегии их тащила?! – поразился Иван. Инга стояла совсем рядом. Он чувствовал исходящий от неё аромат юности, весны, всего того, что осталось в безнадежно растраченном прошлом. На миг, ему захотелось обнять, прижаться к девушке совсем не по-родственному.

- Между прочим, - Егор неделикатно двинул ногой баул, – у скандинавов была такая богиня – Идунн – юная жена пожилого скальда Браги. Так вот, она всех богов регулярно кормила специальными яблоками, чтоб не очень старились.

- Угощайтесь, дорогие мои боги, - Инга вытащила из баула пакет с яблоками. – Мне сон приснился, и вы там оба тусили. Причем, именно в качестве небожителей. Дядьвань - конечно, Браги. Ты - в виде маленького такого рыженького божествёнка.

Инга раскрыла пакет, и воздух наполнился густым яблочным ароматом.

- Я позавчера ночью яблоки эти разложила на столе, и меня, как торкнуло! Гляжу на них и думаю, да пропади они пропадом - экзамены! Потом пересдам, зато обоих вас застану. Вам сегодня на двоих ровно век исполнился, это кругло!

- Тогда сели боги на троны могущества и совещаться стали священные, - продекламировал Егор, устраиваясь за столом. – Присядем и мы. Спиртное малолетним не предлагаю. Но тема, и правда, круглая. Надобно отметить. Дочка, ты настаиваешь на коньяке?

- Я дома! – хихикнула Инга. – Ура!

Иван, наконец, справился с лавкой и уселся, бережно прижимая к себе гитару

- Так, что там о смысле жизни, а Дядьвань? Помню, маленькой обожала слушать, как вы спорите.

Усевшись рядом с Иваном, Инга принялась выкладывать яблоки из пакета. Иван взял одно и залюбовался золотисто-янтарным отливом.

- Да, ерунда, - пробурчал он. – лучше о себе расскажи.

- А! Все тот же «Железный век. Идентичность, ландшафт и социальное взаимодействие». Декана нашего турнули. Больше ничего сногсшибательного.

- Ого, - Егор поудобнее устроился за столом. – Почему?

- Статью в научпопе тиснул: «Объективная реальность, как рефлексия Ронарёка». Поначалу типовой скандал был. Он там богов, как конкретные сущности представил, которые реальностью управляют. Ну и понеслось. «Извращенная архаика – примитивный субъективизм». В общем, ничего особенного, но декан наш бывший сразу на личности перешел. Типа, вы все идиоты, и вообще, я не к вам обращаюсь. Богов вразумить надо, чтоб нормально реальностью управляли, а не письками мерялись.

- Так и сказал?

- Типа того. А то, говорит, беспризорная реальность вот-вот на куски развалится.

- Красавец, - восхитился Егор, потом посмотрел на бессмысленно улыбавшегося Ивана и нахмурился. – Это ведь тот, который, ты говорила, дышит к тебе неровно? А ты… - Его опять прервал раскатистый удар грома.

- Пусть дышит, - Инга посмотрела вверх и поёжилась, - жуть, прям, какое небо. Я пока шла до вас всё думала – успею или нет. Вот, успела и не вымокла! Дядьвань, а помнишь, как я маленькой грозы боялась, а ты мне песенки свои пел. Всегда разные. Так классно было и совсем не страшно. А ты сегодня споешь что-нибудь из своего?

- Да нет у меня ничего «своего», - покраснел Иван. – Да и не было никогда.

Гром дважды бухнул, вроде бы совсем неподалеку. Опять налетел ветер, но дождь всё не начинался.

- Твой «Дядьвань» скромничает, - Егор исподлобья взглянул сначала на сводного брата, потом на Ингу. – Он теперь стихи сочиняет. Тебе, вот, девятнадцать исполнилось. Может, рановато еще писать. А ему на собственное пятидесятилетие в самый раз. Ну, давай, прочти что-нибудь. Скальд.

Иван сдавил яблоко так, что сок потек по пальцам. Слова Егора -внезапные и желчные – отозвались старой, глубокой болью. Он вспомнил, как когда-то очень-очень давно одна девушка вслух перед всеми читала его неумелые стихи. Читала с дурацким, преувеличенным выражением. Все покатывались от хохота, а он стоял, и ему было так плохо, что не смог уйти.

А сейчас он услышал мерцающий баритон, который говорил стихи, и не сразу сообразил, что это его собственный голос:

Я видел под кустом твое благое темя –

Был камень торжеством, окаменело время.

Не Бог я - болью строк легла моя дорога.

И все-таки… *

Иван запнулся.

- …и все-таки, - шепотом повторил он и умолк.

– На мой вкус, претенциозная дребедень, - пожал плечами Егор. - То есть, я, конечно, не настаиваю. Нынешняя поэзия – не мой конек.

- Не слушай, не слушай его, - умоляюще прошептала Инга, - продолжай…

Поднявшийся ветер бросил пригоршню листьев на стол и тут же стих. Черная, в мелких белесых пятнах туча все больше выползала из-за деревьев. На террасе заметно посвежело.

- А вообще, пойдёмте-ка в дом, - Егор поднялся из-за стола. – Похоже, гроза всё-таки будет.

Иван осторожно достал из чехла гитару. Черная накладка на грифе, подчеркивала мягкий кедровый цвет деки. Струны отозвались на касание глубоким, негромким аккордом.

- Ты это написал? – тихо спросила Инга.

Иван пожал плечами. Отложив гитару, он вытер ладони платком, потом осторожно надкусил помятое яблоко…

…Сок, кипящим потоком хлынул в горло. Иван на миг увидел себя – окоченевшего и серого - со стороны, и сразу понял, что умер, хотя, возможно, не до конца. Раскаленная яблочная лава лилась прямо в сердце, пока то не лопнуло. И тогда лава потекла во все стороны, сжигая налипшие на душу ошибки, отчаяние, тоску. Стало легко, и всякая боль прошла.

- Эй, Ванька, ты чего?! – испуганный голос Егора доносился откуда-то издалека.

- Дядьвань!!!

Иван хотел сказать, что всё нормально, но наверху оглушительно бабахнуло и хлынул ливень. Иван смотрел сквозь небесную воду и видел богов. Не самих, конечно. Лишь изменчивые лики древней игры. Он припомнил, что всегда их видел и удивился, почему не понял это раньше. Бессмертные боги, бесконечно сражаясь и властвуя, играют одно и то же до помрачения, до обморочной ярости. И не могут остановиться, потому что ничего другого не умеют… Или просто забыли.

Тут загрохотало подряд. Замелькали белые всполохи. На секунду настала тишина, а потом ярко-голубая, величиной с футбольный мяч, шаровая молния неторопливо вплыла под козырек террасы.

- Не шевелитесь! – крикнул Егор.

- Льва вывели, - чуть слышно белеющими губами пробормотал Иван.

Льва вывели. Действительно, был лев.

Стоял на лапах. Львиными двумя,

не щурясь, на лежащего не льва

смотрел, как лев умеет... *

Иван ясно слышал и яростный львиный рык в вышине, и тихий шорох последних крупинок в песочных часах. Боги играют, а сроки пришли. И тут плывущий по воздуху голубой мяч лопнул.

Иван осознал, что лежит рядом с опрокинутым столом, в глазах песок, а во рту полно крови. Он подхватил мокрую от дождя гитару и поднялся. В шуме грозы он различил невнятное, будто стелющееся по земле бормотание: «Всё… Вс-сё…». В этом ропоте не было тревоги. Так может шелестеть волна перед тем, как смыть песчинку на своем пути. Так может стелиться забвение…

- Нет… - пробормотал Иван, крепче ухватывая гриф, - я ещё здесь.

Посреди разгромленной веранды, запрокинув голову к бушующему небу стоял скальд. Кровь брызгами летела изо рта, а он кричал во весь голос, мешая иностранные слова с русскими - приличными и матерными. Он пел, и вместе с ним пела любовь. И звенела судьба. И танцевала смерть. И музыка, сплетаясь в узоры, лилась свозь обманчивый сумрак вечности... И боги оглянулись.

Так по крайней мере ему почудилось.

* Стихи Виктора Сосноры, Вениамина Блаженного, Игоря Губермана