Сказ о бурундуке Прошке и Великом Запасе

"Русский народ перебьется, он уйдет из городов в поля, в леса.

Будет собирать грибы, ягоды, орехи —

русский народ готов в минуту больших печалей

превратиться в народ-бурундук, народ-хомяк,

он будет запасать на зиму всякие корешки, всякие луковки".

А. Проханов

В некотором царстве, в некотором государстве, что звалось Царством Пушистых Хвостов, среди лесов дремучих, среди дубов могучих, правил Великий Бурундук. Был он телом грузен, шкуркой лоснист, а нравом — суетлив и до запасов жаден. Сидел он в своей кладовой, что в дупле векового дуба была, и пересчитывал орехи кедровые да фундук калёный.

И случился тот год небывало урожайным. Шишки с веток падали с таким грохотом, что бурундуки старые и малые в шлемах из желудей ходили — головы берегли. Орехи сами в лапы лезли, из-под каждого куста выглядывали. И народ бурундучий таскал их с утра до ночи, щёки раздув до того, что иной рот и не закрывался.

Пришёл тогда глашатай царский на Главную Поляну, хвост расправил и молвил:

— Указ Великого Бурундука! Оброк повышается на треть! А кто сдаст сверх того — тому слава, почёт, да похвальная грамотка царская.

Народ не зароптал, а закивал согласно. Ибо сытый зверёк к раздумьям не склонен, а бурундук сытый — и подавно. Потом повысили оброк ещё на пятую часть, объявив, что «при таком урожае иначе и нельзя — надобно копить Великий Запас». Никто не спросил: зачем? А спросить боялись. Ибо в том царстве вопрошание считалось признаком или глупости, или крамолы.

Так издавна повелось у бурундуков: чем больше отдаёшь, тем больше чести имеешь. А честь, как ведомо, голода не чувствует. Она вообще ничего не чувствует, ибо честь — понятие высокое, а желудок — низкое, и высокое с низким в мире бурундучьем не пересекаются.

Жил в том же лесу бурундук по имени Прошка. Не был он знатного роду, не носил передничка с царским гербом, не бегал первым на оброк. Был он худ, нечёсан, шкурка выцвела до пепельного цвета, а по левой щеке тянулся шрам — от совиного когтя давний след.

Вместо того чтобы орехи в казну таскать, ходил Прошка по опушкам, по болотам, по старым вырубкам, собирал корешки, луковки дикие, грибы чахлые да сушил их на солнце. Пахло в его норе не ореховым маслом, а чем-то землистым, горьковатым и совсем неприличным по тамошним понятиям.

Смеялись над ним соседи. Детвора шишками кидалась. Жёны мужьям наказывали:

— Не будь как Прошка, будь как все — носи орехи в казну. От Прошки одно беспокойство, от казны — одно довольство.

Мужья вздыхали, кидали очередную пригоршню в царскую кладовую и думали украдкой: а что, если Прошка-то и прав? Да только некогда было думать — кладовая на замки запиралась, а с нею закрывалась и возможность думать.

А Прошка молчал и копал.

— Ты чего, Прошка, — вопрошали соседи, — из ума выжил? Орех — он и есть орех! На орех что хочешь выменять можно!

— А что выменяешь, — отвечал Прошка, протягивая соседу сморщенную луковку, — когда орехов не станет? Вот это, к примеру, на что променяешь?

Сосед брезгливо отворачивался:

— Когда орехов не станет, значит, не зря берегли Великий Запас. Об этом Великий Бурундук и печётся.

— А если он решит, что беречь — это не выдавать, чтобы вовсе не кончились?

— То и будет Великий Запас, — важно отвечали ему. — Ты, Прошка, тёмный. Наукам не обучен!

— Не обучен, — соглашался Прошка, жуя горький корешок. — Зато я голодным не сиживал на мешке с орехами. Это вам не науки, а правда— хоть и горькая, зато сытная.

И уходил Прошка в глушь лесную, к старым корням, да к замшелым пням.

Но тут беда пришла. Не с громом, не с молнией, а с серым тленом. Налетел он в ночи, лёг на лес, и всё, что не в землю схоронено, обратилось в труху. Орехи сгнили, ягоды скисли, трава почернела и пала. А то, что в кладовую царскую свезли, оказалось за семью замками. Ключи от тех замков лежали в трёх местах, и ни одно не совпадало с двумя другими. А четвёртый ключ, как на грех, главный казначей по рассеянности проглотил.

Вышел народ бурундучий на Главную Поляну, сопит, но молчит. Смотрит на кладовую голодными глазами. А из кладовой голос тоненький вещает:

— Не тужите, подданные! Великий Запас имеется. Выдавать будут сперва самым усердным.

— А кто же самый усердный? — спросили в толпе.

— Как кто? — удивился голос. — Те, у кого своих орехов отродясь не водилось, зато казённые прятали с таким усердием, что иные щёки трещали. Вот они и есть самые усердные. А кто свои орехи в казну сдавал — у тех, выходит, свои были, да ещё и лишние. Вот они пусть и ждут. У них и запасец свой, небось, припрятан.

— Так что же нам делать? — спросили бурундуки.

— Ждите, — ответствовал голос. — Терпение усердие растит. А усердие орехи родит. Не сразу, так потом.

И ждал народ бурундучий. День ждал, другой ждал, на третий день понял народ, что терпение — штука хорошая, да живот пустой давно уже урчит.

А в это время на краю бурундучьего леса собрались белки. Их лес тоже серый тлен побил. Были белки тощими, суровыми, с хвостами, подвязанными для боя, и с голодным блеском в глазах.

Вышел их вожак на Главную Поляну, рваное ухо поправил и молвил всего два слова:

— Делиться надо!

И не было в тех словах ни угрозы, ни вызова — одна голая правда.

Великий Бурундук, узнав о приходе белок, высунулся из своей кладовой ровно настолько, чтобы его видели, но не могли схватить, и тоненько пропищал:

— Не могу дать! Это Великий Запас! Если отдать, что останется на чёрный день?

— А какой день для тебя чёрный, — спросил беличий вожак, — коли не этот?

Великий Бурундук задумался. И только открыл рот, дабы изречь нечто мудрое, как вдруг случилось нежданное.

Из толпы вышел Прошка.

Не торопился он, не бежал. В лапе узелок нёс, тот самый, с луковками да корешками. Взобрался на старый пень, узелок развязал, высыпал содержимое и молвил:

— Ешьте.

Белки переглянулись. Бурундуки притихли. А Прошка поднял сморщенную луковку и продолжил:

— Глядите сюда: вот лилейная луковица. Копай до заморозков, суши в тени, мочи трижды. Иначе горечь такая, что мёртвых пробудит. Сделаешь правильно — до весны не пропадёшь. Вот папоротниковый корень. Толки, вари и ешь не глядя. Вот кора ивовая. Не сладко, да спасительно.

— Ты чего нам, смерд, подсовываешь? — грозно крикнул из толпы бурундук в царском передничке. — Мы к орехам привыкшие!

— А то и подсовываю, — спокойно ответствовал Прошка, — что под ногами валяется. То, на что вы смотреть не хотели, ибо в царские грамотки глядели. А земля-то вон где. И на земле этой, когда орехов нет, одна правда и остаётся. Горькая, как луковка эта.

Он откусил от луковки, сморщился, но не выплюнул.

— Горько, — сказал. — Зато сытно.

Белки смотрели на него с недоверием, бурундуки — с надеждой, а Великий Бурундук из кладовой — с ужасом, ибо вдруг понял: орехи его обесценились. Не потому, что их стало меньше, а потому, что появилось нечто, чего ни отнять, ни накопить, ни на семь замков запереть нельзя.

— Кто же ты таков? — спросил беличий вожак, принимая из лап Прошки горькую луковку.

— А я тот, — отвечал Прошка, усаживаясь на пень, — кто помнит. Помнит, что сытость — не когда орехов много, а когда знаешь, где коренья искать. Помнит, что сила — не когда кладовые полны, а когда у соседа живот не пуст. Помнит, что мудрость — не в умении копить, а в умении землю видеть, когда все в грамотки глядят.

— А ещё что помнит? — пискнул маленький бурундучонок.

— А ещё помнит, — усмехнулся Прошка, — что главный враг бурундука — не белка, не куница и даже не зима лютая. Главный враг — другой бурундук, который говорит: «Отдай мне орех свой, я сохраню его лучше». Ибо сохранит он его, конечно, лучше. Но для себя.

Тут в толпе раздался смех — нервный, голодный, но живой.

Поднялся Прошка на пне во весь рост, оглядел поляну и молвил:

— Предлагаю, добры молодцы, жить мирно и сыто. Бурундуки научат белок коренья искать да варить. Белки же научат бурундуков по высоким веткам лазать, те орехи добывать, что ещё остались. Ибо вместе мы — сила. А порознь — два хвоста голодных.

— А что делать с тем, кто в кладовой? — спросил беличий вожак, кивая на дупло.

— А ничего, — ответил Прошка. — Пусть сидит, охраняет. Рано али поздно поймёт, что сторожем собственного склада быть — не самая почётная должность в лесу. Особливо когда склад тот никому не нужен.

И сели они в круг — бурундуки и белки, бывшие недруги, — и начал Прошка показывать, как съедобные коренья различать. А белки показывали, как на самую высокую ветку забираться.

И бурундуки, что ещё вчера за грамотками царскими толклись, вдруг вспомнили, что есть у них лапы, зубы и голова, которая не только от недоедания пухнуть может, но и от дум.

Говорят, что Великий Бурундук до сих пор в своей кладовой сидит, орехи гниющие перебирает и всё не может понять одного: почему орех, лежащий в кладовой и ждущий «чёрного дня», портится быстрее, чем тот день наступает?

А Прошка после того случая не захотел ни чинов, ни званий. Трижды ему почётные должности предлагали, трижды отказывался.

— Не хочу, — говорил. — Ибо начальники носят не луковки, а грамотки. А ими сыт не будешь, особливо когда серый тлен нагрянет. Да и кто же тогда народ учить станет, коли я в палатах засяду?

И вновь ушёл Прошка в лес. Живёт при корнях старых, ест, что земля пошлёт, и поговаривают, что мудрее его зверя во всём лесу не сыскать. А когда спрашивают его, в чём главная премудрость, отвечает:

— А премудрость простая: под ноги гляди, да думу думать не забывай. Великий Запас — не то, что ты спрятал, а то, что сыщешь, когда всё остальное кончилось.

Сказка — ложь, да в ней намёк, добрым молодцам — урок. А бурундукам и белкам — наука: на ус и хвост намотать, да про Великий Запас не забывать!