Сказ о царевиче Ахмате и княжне Агафье

Давным-давно, в бескрайних степях, что простираются от Великого Моря, жил языческий хан. И был тот хан богат и славен, и никогда не посещал мор его табуны. Воевал тот хана многих врагов, и имел много добытых бунчуков. Звали того царя Улугбек и простирались его владения по берегам могучего Итиля[1]. Был у того царя единственный сын, подарок великого Тенгри, звали его Ахматом. Не дал Всевышний ему боле наследников и души он не чаял в своём первенце. Было у него также три дочери, от трёх жён, все злые и хитрые. Красив, был Ахмат, и могуч, да только не наградили его боги сильной душой, и был он робок. По другому берегу Итиля жил-поживал один русинский князь, звавшийся Берендеем, и было у него три сына да одна дочь, которую звали Агафьей. Была она умна и красива, и любил её князь выше всякой меры. Был между князем и царём раздор страшный, и много раз сплетались их клинки в лютой сече. Вот и опять, сошлись две рати из-за пастбищ зелёных, кочевий удобных. Свистят стрелы, мелькают копья, а Улугбек всё рыскает точно зверь, ищет Берендея. Да и Берендей с сыновьями над полем летают точно соколы, хана высматривают. Увидели друг друга вои и оскалились, точно волки. Задул в рог Берендей, ответил ему протяжно Улугбек. Взяли кони разбег и слетелись друг с другом враги, звон стоял такой, что, говорят, в самом Сарае слышно было. Но целы вои, подводят им новых коней, подносят новые копья. И 7 раз сходились так они, и 7 раз не было победителя. Под конец утомились багатуры, и порешили определить победу в сабельном бою. И засвистели клинки, посыпались искры. Рати стоят, гадают, кто победит, но цел Берендей, невредим Улугбек. И вот замахнулся княже, страшно ударил, да и разрубил шелом Улугбека. Полилась кровушка красная, покачнулся хан, да из последних сил ткнул, воя в живот. Повалились потроха, застонал князь. Упали богатыри к друг другу в объятья, да и испустили дух. Закручинилась княжна, заперлася у себя в горнице, в лесной усадьбе, пить да есть отказываясь. Посерел мир для Ахмата, стал он по охотам бродить, пытаться весельем лихим горе залить, заткнуть вой в горле. Стал он безрассуден сверх меры и часто ускакивал от друзей и охраны вдаль. Братья же Агафьины совет держать стали да думать, как княжество делить, дабы смуты не было. По всему выходило что надо сестру их замуж выдавать, за князя соседнего, известного душегуба, дабы за отца мстить. В то же время сидят дочери ханские, с старшей женой и думают, как власть себя забрать, Ахмата обставив. Порешили они женить юношу, дабы затмить ему взгляд страстями плотскими. Сам же он в то время на ловитве был. Быстр конь Ахматов, да быстрее олень, метки его стрелы, да ловок рогатый. Так увлёкся ханский сын что не заметил, как в дремучем лесу оказался. Ускакал давно олень, а юноша стоит и думает, куда пойти. Кликнул друзей раз – ветер воет, кликнул два –сосны стонут, крикнул три – волки воют. В конце концов решил он поехать напрямик, сквозь чащобу. Едет и вдруг видит усадебку лесную, а в горнице наверху девица сидит, косу заплетает. Грустны глаза у той девицы, кожа бела, руки тонки. Увидела она царевича, на коне да в шапке меховой и застыла. Стоят так, друг от друга глаз отвести не могут. Зарделась девица, смутился татарин. Слез он с коня, спросил разрешения войти. Позволила ему девушка, и упал он ей в ноги. –

- Позволь мне, красна девица, тебя в жёны взять, как увидел, понял, что люблю тебя крепче жизни!

Опечалилась Агафья, ответила ему тихо. –

- Не могу я, добрый молодец, братья то меня уже сосватали…

Заскрипел зубами багатур, но стерпел отказ. –

- Помни, если ты захочешь жить вольно и в счастье - перебирайся через Итиль! – Кивнула княжна, и ушёл царевич по указанной ей тропинке, только на память оставил шапку свою лисью.

Прошёл месяц, и пришли к усадьбе лесной сваты. Братья у дверей горлицы стоят, сестру кличут. А та стоит, шапку мнёт, да чернавке жалуется.

- Не могу я чернавушка за душегуба идти! Ты помоги мне, придумай как сбежать. – Задумалась девка и ответила. –

- А вы меня белилами намажьте, в платки замотайте никто и не заметит, а сами через окно! – Так и сделали и не заметили алчные братья подмены и увели чернавку в возок. Княжка же через окошко, да на коня – и в лес. Скачет по лесу, а старший брат у чернавки то и спрашивает. –

- Сестрица, а ты чего это намазалась так густо?

- Не хочу я замуж как замарашка идти. – Отвечала ему служанка тонким голосом.

Княжна же в это время несётся по лесу, вон вдали уже река видна. Средний брат спрашивает девку. –

- Агафьюшка, а что это у тебя голосок то такой сиплый?

- Плакала я ночью по свободе своей девичей!

Вот и княжна на берег вылетела, конь в волны бурные вошёл. Младший брат же, самый зоркий, спрашивает. –

- Сестрица, а чего это у тебя на руках мозоли? – Замешкалась чернавка, не успела дать ответа. Всё поняли братья, и, в ярости, закололи храбрую девушку. Вскочили на коней да понеслись княжне во след, но поздно! Евгения уже на тот берег перебралась, к кочевьям Ахмата поскакала. Вот видит – юрт стоит тьма, табуны бродят, глаз не хватает. Встречает её хатун-хан[2], спрашивает. –

- Ты кто есть, красна девица?

- Я хана Ахмата невеста!

Поняла всё хатун и обозлилась, но виду не показала. Ахмат в то время на охоте был, а она решила сгубить девушку, чтобы не мешала та ей власть к рукам тащить. Ответила она ей грозно. -

- Так ты не успела, есть уже у нашего Ахмата жена! – Упала девушка на землю, возопила. –

- Как же это?! – Ухмыльнулась ведьма, решила добить несчастную.

- Так у него в каждом кочевье по четыре жены, а в каждом городе по полюбовнице! А тебя мы знать не знаем, и сюда не звали! – Завыла княжна страшно и побежала прочь. Вот видит – обрыв крутой, а под ним камни острые. Взяла и прыгнула вниз, дабы позор свой не нести, от бесчестья спастись. Упала на скалы, затрещали косточки белые, заплакала сама Волга-Матушка, оплакивая дочь свою ненаглядную. Поднялся из её остатков белый сокол и взлетел вверх. Вернулся в кочевье Ахмат, стал чай пить. Видит – над стойбищем птица чудная кружит, спрашивает у матери. –

- Что это за птица такая?

- Да сокольничий птиц новых купил, одна и сбежала! – Не поверил ей богатырь, и поехал за птицей. Привела та его к обрыву страшному, увидел он любимую. Всё понял юноша, но промолчал. Только лицо его каменным стало, а взгляд загорелся. Поехал он домой. Все, кто его по пути встречали – отворачивались. Подъехал он к юрте хатун, слез с коня достал саблю булатную, из железа фрязского, колдунами каффианскими заговоренного, да и вошёл туда, молча, только те, кто его видели, от этого молчания сбежать спешили. Сказал он испуганной ведьме. –

- Ты в угоду своему властолюбию мне жизнь поломала, так пусть и твоё тело волны Итиля омоют! – Схватил он её за косы, да потащил к берегу высокому, где тело Агафьи лежит. Хатун от страха сама не своя, молит, просит пощаду ей дать, но Ахмат не слушал, только вперёд тянул. Дотащил он до берега высокого, поставил её на колени, да срубил голову гнилую одним ударом, за косы ухватив. А тело пинком вниз отправил, к могиле речной возлюбленной своей. Но не захотела водица чистая гниль людскую в себя принимать, вытолкнула на берег, где сожрали её стервятники и змеи степные. А Ахмат взвыл не по человечьи, да и обратился волком белым. Побежал он к кочевью, хотел было сестёр своих гадких загрызть, уже слюна с клыков капает, а те дрожа все в один комок посреди юрты сбились. Уж разинул пасть волчище, но влетел сквозь шанырак сокол белый, закричал девичим голосом. –

- Не трожь их, милый мой, не марай брюхо падалью! – Остыл зверь, развернулся и, вместе с птицей чудной, в степь убежал. Поговаривали потом, что видели их во владениях Берендеевичей, но только совсем это другой сказ. А девок тех сородичи сами из роду выгнали, чтобы честь татарскую злостью своей не порочили, да во след им напутствовали. –

- Ежели ты видишь счастие чужое, не смей его в угоду выгоде своей топтать и ломать! Гони из себя мысли гнилые, любви меж ними радуйся и помогай во всём, ибо только так люди людьми будут, а не зверьми лютыми!

[1] Волга (тат.)

[2] Хатун-хан – старшая жена.