Сказ о том, как к Настасье лукавый сватался

Ох, сказать как – не поверят! Шел я третьего дня из лесов в поморы, давно уж в тех краях не бывал. Хорошо-то как! Подготовился я к походу дальнему, да все равно притомился в дороге. Семь сапог железных в пути износил, семь посох стер, семь хлебов железных изжевал, а города все нет. Только сел у камня дорожного, гляжу – обоз купеческий едет. Подошел к ним, поговорил, оказалось тоже к поморам торговать едут, везут им утварь с одежей, а назад рыбу соленую возьмут. Попросился в обоз к ним – так взяли! Просили с меня грош в уплату, да сказки-былины им сказывать на пути, больно скука с тоской людей обозных заела. Далеки дороги русские, нет им конца и края, вот и истомились купцы-молодцы по слову родному. Уж я-то им рассказал, только ахали да диву давались. А как смерклось, у костра походного, старшой их, Пафнутий Гаврилыч, мне чарку казенной налил, да сам сел рядом.

- Хорошо ты нам, брат-сказочник, скуку развеял, - говорит, - а нынче и нашу сказку послушай, да на ус мотай. Мы люди странные[1], как и ты, тоже много слыхали.

А рассказал купец Пафнутий мне, будто бы за Уральскими горами то слышал, что жил в селе Добродееве один крестьянин, Иваном звали. Парень как парень, молодой, работящий, серьезный, руками силен, разве доверчив был только. Много таких у нас. Да только было у Ивана счастье великое – супружница его Настасья. Сказывали, что отец у нее был помещик, нравом крут, да головой скуд, вот и сбежала она от деспота. Увидала, как Иван знойным днем на поле трудился, так и влюбилась без памяти. Барин, отец ее, как узнал, Ивана высечь велел, а дочь в светлице запереть, да какой там! Не из тех девиц Настасья была, которые себя запереть позволят.

Лучше, - говорит, - я за крестьянского сына замуж пойду, да сама заместо лошади под соху встану, нежели с тобой, душегубом, за одним столом столоваться. Сказала – и ушла. Отец ее за сердце хватился, хотел дворовых звать в погоню, да не смог – удар хватил. Никто и не горевал о нем, больно жесток был тот барин. Обвенчались они тем же днем, да и уехали в Добродеево жить, да беды не знать. Поговаривали местные, правда, что Настасья-то ведьмой была, что отца своего сгубила, хоть и упыря редкого, да молодому голову вскружила.

Жили супруги тяжело, но счастливо. Ели поутру один хлеб, Иван на поле уходил, а жена его дома за очагом следила, пряжу пряла, за скотиной ходила. Тяжела жизнь крестьянская. Но долго ли, коротко ли, но встали они на ноги, стали в город выезжать, да деньжатами разжились. Настасья на мужа нарадоваться не могла никак, а он ее пуще жизни самой любил.

Тут-то и случилась наша история. Кузнец, дурья башка, об жаровню свою спьяну обжегся, да помянул нечистого в словах. А черти, они завсегда к тем, кто зовет их, приходят. Начнешь оправдываться, а он тебе – хоп – грамоту покажет с записью, где да когда ты чертей в свою жизнь призывал. Так и сейчас, выскочил из горнила кузнечного черт рогатый, весь в угле и саже. Морда козлиная, копыта свиные, крив да кос. Выскочил, да оглядываться стал, где бы людей к согрешению подтолкнуть, вот и пошел по селу. А как Настасью-душеньку увидал, так и влюбился сам по уши. Захотел лукавый к себе ее в преисподнюю забрать законной женой, да вместе с ней чертят рогатых приживать. Стал черт гадать, да думать, как бы ему жену чужую увезти.

Пробовал он черным котенком обратиться, да на двор Иванов пробраться. Только прыгнул – а тут пес Полкан тут как тут. Собаки силу нечистую за версту чуют, вот и Полкан тоже, как прыгнет на черта, насилу сбежал! Пробовал козлом в стадо затесаться Настасьино – да только все козы белы, а он как смоль черен. Не вышло. Тогда обратился черт городским фанфароном, да с дарами богатыми на карете к Настасье свататься поехал. Та думала, что заплутал городской, дорогу узнать хочет, а как узнала – гнала его тряпками до околицы, да чуть вилами не поколола. Брак - великая уза, и не под силу его черту разрушить.

Сообразил нечистый, что тут на кривой козе не подъехать, хитрее действовать надо. Нужно супруга Настиного убрать, а потом уж и охаживать. Обратился он снова в городского щеголя, да с умыслом хитрым к Ивану пошел.

- А ну выходи со мной на кулаках биться, коль не трус! Я победу одержу – моя супружница будет! А коль ты верх возьмешь, любое желание твое исполню – а сам стоит, тонкий, как спичка, на ветру разве что не качается.

Не мог Иван такого стерпеть, чтоб средь бела дня франт расфуфыренный о его жене так говорил. Попался Ваня на удочку соблазна. Как ударил кулаком пудовым, там черт на землю и повалился.

- Ой, не губи меня, сын крестьянский! Вижу, что не тягаться мне с тобой в силе, признаю себя побежденным и впредь тебе о Настасье говорить не буду. Прости меня, дурака, давай мириться, а после желание твое исполню - и чарку протягивает.

Всякий на селе знает – нельзя пить с нечистью никогда. Но откуда знать Ване, что перед ним черт сидит? Вот и выпили по чарке.

Вдруг смотрит Ваня на руки, а там будто и не руки, а ветви с листочками. Хочет шаг ступить – а ноги как в землю вросли. Тут попытался закричать он, да заместо крика из гортани скрип да шелест только раздался. Да и не рот у него уж, а дупло глубокое. Вот и ворон черный гнездо в волосах его свил. Упала рубаха белая, нет больше Ваньки-крестьянина, только дуб молодой подле рощи стоит.

- Вот и стой, - говорит ему черт, - а я жену твою себе заберу. Сам тебя после срубить повелю, да из древесины твоей ложе нам выпилить. Сказал – и пошел радостный. Попытался Настасье он рассказать, будто бы Ванька ее с молодухой в город уехал, а ее бросил – и рубашку Иванову в доказательство ей дает.

Настасья-то не поверила ему. Баба она была мудрая, правду сказывали, что ведьма. Вот и заметила, что гость ее незваный все красного угла сторонится, хоть и далеко икона висит. Вот и решила догадку свою проверить. Будто бы поверила лукавому, в слезы ударилась, а сама из закромов чертополоху взяла веник, да как стегнет черта по лицу! Чертополох-то для чертей, как для нас железо каленое, больно им от него да боязно. Завопил нечистый, наземь упал, вся одежа с него и полетела. Тут и баба Настасья его дрыном к земле прижала, да спрашивает:

- А ну отвечай, рожа, куда супруга моего подевал?

Тут понял черт – не пойдет она с ним по воле доброй.

- А ну сюда слушай! Понравилась ты мне больно, жениться на тебе хочу.

- Много чести, тебе, плешивцу!

- А ну молчать! Коль сделаешь все, как я скажу, да со мной в чертоги адские пойдешь – расколдую твоего Ивана, так и быть. Будет он снова свету белому радоваться, а тебя и забудет, дура! А заартачишься – так погублю его душу навеки, в самых жарких котлах варить буду, да тебе каждую ночь во сне показывать. Ничего больше видеть не будешь, кроме этого. – а сам встал, да осклабился.

Настасья дрыном замахнулась:

- Ах ты, вражина такая!

- Тихо! Хоть пальцем меня тронешь – конец твоему любимому. Ты, Настасья, не горячись, я в своем чертоге уважаем, жить со мной хорошо будешь, в бархате да серебре, да чертят малых воспитывать. Три дня тебе даю на думу, а потом – на себя пеняй!

Сказал – и провалился под землю.

Стала Настасья слезы лить горькие. Столько лет с мужем любимым жила, не могла помыслить себя без него. Но и к черту поганому в прислужницы тоже никак нельзя было пойти. И себя погубить, и Ивана. Горькими были слезы, но недолгими. Не из тех Настя была, кто только реветь да ныть способен. Собрала она узелок с хлебом, взяла травы да коренья, и водицы родниковой с собой припасла, да и пошла к своему дядьке, что в лесу отшельником жил, да колдовским делом занимался. Это он Настасью ведьмовству обучил по малолетству. На Руси-то колдунов издавна не любят, хоть и помощи у них просят завсегда, вот и живут они в отдалении. Как пришла к избе его, видит – ни окон в ней, ни дверей, стены одни, будто и не изба то, а шалаш дровяной или. Знала Настасья, что заговор на избушке той защитный.

- Изба-избушенька, гости пожаловали, добро принесли, да хозяину в радость.

Глядит – отворилась дверца, где ее только что не было. Да какая – резная, серебром кована! Зашла внутрь, да видит – зал просторный, печь каменная затоплена, скамьи да лавки стоят – хорошо дядька жил. Так и не скажешь, что в той избушке, что трое в обнимку охватят, такие хоромы скрываются. Ну, на то оно и колдовство.

Подошла Настасья к коту рыжему, за ухом его почесала, да говорит:

- Просыпайся, дядюшка, беда у меня приключилась.

Тут заворочался кот, заерзал, да и обернулся старичком лесным.

- Настасьюшка, душенька, сколько зим тебя не видал? Чего там приключилось у тебя? Нешто Ванька твой учудил чего?

И поклонилась старику она в ноги, поведала печаль свою непростую. А сама-то чаю сварила на травах с ягодами, кореньев сушеных к столу дала, да дядюшку усадила испить.

- Да, Настенька, беда. С нечистым-то шутки плохи, как скажет, чего – так исполнит, нечего сомневаться. Только как придет к тебе черт свататься, ты полынь с лебедой смешай, да намажься – они запах тот любят очень, хмелеют от него, как мы от вина зелена. Храбрым черт станет, да поглупеет. Ты и предложи ему соревнование, да обмани.

- Да как же я самого лукавого-то обману? Сроду не лгала никому.

- А не надо лгать, правда посильнее лжи бывает. А как-то сделать – сама скумекаешь, чай, не зря я тебя ремеслу своему учил, - а сам сидит, чай на травах пьет, да коренья кушает. Стар уже был колдун, хоть и крепок, да не хватало все рук на хозяйство. Колдовством скотину лечить можно, можно огонь разжечь, или приворожить кого, да только ни гвоздя ни забить им, ни репы посадить.

Поблагодарила Настасья родича за прием теплый, да совет добрый, гостинцы оставила и побрела обратно. Уж смерклось, да и из сил она выбилась. На околице села у рощицы под дубом раскидистым, да стала на небо звездное глядеть, а у самой – слезы! Нет моченьки без родной души быть. Бросила она ворону в гнезде крошки хлебной, сжалилась над ним, обняла ствол могучий, прижалась к нему, а сама дрожит, как лист осенний:

- Дубушко мой ненаглядный, только ты теперь со мною остался. Помоги же мне супостата одолеть, дай мне сил на победу. Не могу без Ивана своего жить, без супруга. Он – сокол мой, а я его голубица, быть нам на небесах, верно, вместе…

Зашелестел тут дуб листами зелеными, заскрипел ветвью, будто сам захотел обнять Настасью, да не мог никак. Так и стояли в роще, пока Настасья домой не пошла. Так и щемило сердце.

Минуло три дня обещанных, и возвратился в Добродеево черт за своею невестой. С помпой приехал, да на подводе, с сундуками, да патокой. А Настасья приготовилась уж, прихорошилась, да лебедой с полынью измазалась, как ее дядька старый научил. Как вошел черт в сени, как учуял – обомлел. А Настасья уж тут как тут, перед гостем комедию ломает:

- Ой, кто пожаловал, жених мой, аль проходимец с улицы?

- Жених-жених, кто еще?

- Думала я, думала, хорошо, верно, у самого князя тьмы в женах ходить. Да только плюгав ты, да слаб, Иван мой кулаком тебя перешибет. Давай с тобой спор держать – кто в состязании сильнее будет, того и правда. Ты победишь – с тобой поеду, буду тебе рабой верной и женой любящей, все по твоему слову будет. А моя правда – расколдуешь мужа моего, да уберешься подобру-поздорову.

Опьянел черт от полыни, только рад удаль с дурью своей показать:

— Вот и вздорная ты баба! Но ничего, мне так даже больше нравится! Говори, как состязание делать будем.

- Давай поперву силой померимся!

- А давай. Вот и увидишь, как силен муж твой будет. Что делать будем?

Тут Настасья указала ему на камень, что на дворе лежал. Подними, - говорит, - для начала. А камень-то невелик, с голову всего.

Подошел черт, схватил – не идет никак. Тужился он, тужился, да невдомек было, что загодя Настя под ним крест святой начертала, что силу всю нечистую изгоняет. Бился он, бился – не выходит, а Настасья камень одной левой подняла! Проиграл черт.

- Давай, говорит, - еще об заклад биться.

- Теперь в скорости биться будем. До колодца бежим.

Побежали они. Черт вперед вырвался прежде, смеется, как вдруг видит – чертополох! Да не один лист, а заросли превеликие. Боязно черту, а тут и Настасья рядом – поливала она чертополох, да ухаживала, чтоб рос большим. Сама куст перешагнула, да у колодца в шаге остановилась, будто бы дразнит. Не стерпел черт, бросился вперед, весь обжегся-искололся, насилу выполз, да все равно проиграл.

- Будешь еще об заклад биться, муженек? – а сама смеется-заливается.

А черт догадался уж, как с полынью его обманули.

- Буду! Да только мой черед загадывать. Есть за семью лесами гора, в той горе – дыра, в дыре – ларь старинный, в ларе том семь сосудов, шесть с мертвой водой, и один с живой. Кто первый туда попадет, да обратно воротится с водой – тот первый. Я буду – изопьешь со мной мертвой воды, да в геенну огненную со мной навеки пойдешь, ты верх одержишь – живой воды изопьешь, колдовство и рассеется. Сказал, оборотился ястребом да полетел. А Настасья голубкой сизой обернулась, да вслед за ним через семь лесов, да не поспеть за ястребом ей.

Говорит она:

- Ветер-батюшка, кормилец наш, помоги нечистого одолеть, не оставь нас.

Тут подули ветра попутные ей под крылья, а ястреба черного вдруг из стороны в сторону заметало. Нагоняет его Настасья, да все равно отстает. Снова говорит голубка:

- Гроза-матушка, житница, не погуби, дай мужа вернуть.

Тут полил дождь проливной, и дышать ей легче стало. А ястреба как ударило молнией, как громом оглушило, так и упал вниз.

Прилетела Настасья к горе, подошла к дыре, да ларь старинный открыла. Не соврал черт – семь сосудов одинаковых. Как выбрать? Ошибка – смерть лютая.

В третий раз взмолилась Настасья:

- Гора-матушка, царица наша, помоги, не погуби деток твоих!

Загудела гора, затряслась, тут и ларь набок опрокинулся. Шесть бутылей разбилось, а одна целехонька. Обрадовалась Настя, да назад полетела.

А черт весь побитый назад к Ивану-дубу приполз, злой, да обугленный.

- Вижу, что супружница твоя победить меня вздумала. Да только не выйдет ей того сделать. Не было в ларе том живой водицы, только мертвая, даже Горе того не ведомо. Изопьет она сейчас водицы, да со мной пойдет навсегда. А на тебя я дровосека натравлю, да повелю в щепу изрубить.

Слышал то ворон, что на суку сидел. Не хотел он гнезда своего лишаться, но и гнусность такую терпеть и помочь решил. Настасья-то гоняла его с огорода, но и крошкой хлебной кормила, и словом ласковым жалела. Как можно в стороне остаться от беды такой?

Тут и Настасья воротилась, воду из сосуда в чашу перелила.

- Одержала ты, Настасья, надо мной верх, - сокрушался черт, - ну, пей же, расколдуй мужа своего.

А ворон-перо черное с небес как слетел, сел на плечо Настино, да из чаши хлебнул, крикнул два раза, да упал замертво. Догадалась обо всем Настасья.

- Думал, ты один хитрец такой? Так получи! – и плеснула мертвой водой в супостата. Забился черт, завыл, стал по полю кататься, а Настасья крест, да чертополох взяла, и давай его бить-колотить, покуда тот Ивана не расколдовал. Стали ветви ветвистые руками могучими, ствол темный – ногами Ивановыми, а гнездо вороново – волосами на голове.

- Пусти! Пусти! – выл черт, - я все сделал! Пропадите вы пропадом, я ухожу!

- Постой, - раздался тут Ванин бас, - ты верно запамятовал, что любое желание мое исполнишь за победу мою в бою кулачном. Я пока деревом стоял, долго думал. Будешь жене моей, Настасьюшке, служить службой вечною, все что прикажет, исполнишь, и никак тебе не уйти от того.

Заверещал черт, да поздно – посадила его Настасья в клетку, да по поручениям своим рассылала, все больше дядьке помочь старому. Уж и позабавился он!

А Иван да Настя хорошо жить стали, пуще прежнего друг друга любят. До сих пор живут, сыто, богато, да с чертом на побегушках. Такую мне купцы сказку сказали. Ох и выдумщики были! Утром к поморам приехали да попрощались, а я все до словца запомнил. Так и живем.

[1] Странствующие (древнерус.)