Сказ о том, как Кощей женился

– Мужик, а ты кто? Мару ищешь? А, нет, как её… Моревну, да? Ну понятно… Ты человек? – духом, вроде, человечьим пахнет. – Если человек ты, то и будь человеком, дай водички…

– Да я, это… за женой пришёл… – стоит мужик, на меня смотрит, чешет репу. Зачем в чулан заглянул, непонятно самому?

– Ну тут её нету.

А то было бы у тебя, человече, мешок ты с мясом и костями, много к жене своей Маре, вопросов. Ох, простите великодушно, к Моревне. Нынче она Моревна. Шутница.

– Водички? – переминается с ноги на ногу.

– Да, водички. Вот там и ведро стоит с водой, и черпачок к нему подвешен.

Мара ведь, злая женщина, в пытках толк знает. Тысячу лет не поить и воду держать под носом.

– Пожалуй, выпей, – берёт ведро и мне несёт. Вот мил человек… Выхлестал я сразу всё ведро. Чувствую, силы прибавилось, да маловато будет.

– А вот бы ещё мне такое ведёрко водицы. Сообразишь? – уже и вижу лучше его. И понемногу кровь в жилах появляется.

– Воды даже врагу не пожалеешь. Грешно, – ушёл мужик, да что-то долго ходил, я успел заволноваться. Пришёл, принёс водички мне ещё ведёрко. И его я сразу осушил. И уже потом, как в голове прояснилось, ожило вслед за телом, подумал – это про какой ещё грех он мне талдычит? Сколько провисел я на цепях у Мары в чулане, и что за это время нового придумали человеки?

– А тебя, наверное, Иваном звать?

– А ты откуда знаешь, чудище пленённое?

– Да какое я чудище? С чего взял, чудак человек?

– Так одни кости, и одежа на них истлевшая болтается.

– Так это… не от хорошей… смерти.

– Имя моё кто тебе сказал? Али подслушивал, как жена меня кличет?

– Отсюда до вашей горницы далековато, а до спаленки и подавно, – однако не то сказал, хмурится Ванька. Откуда бы чудищу такому знать, где у его жены спаленка? – Догадался я, что тебя Ваней кличут. Имя это больно распространённое. В кого не укажи, в Ваньку попадёшь.

– И то верно, – стоит, усмехается. – А сам я Иван, трёх сестёр замуж выдал и сам женился на красавице богатырше, да к тому же, королевишне.

Это нынче Мара – королевишна? Да ещё и богатырша? Не много ли нахватала себе титулов на один век человеческий? В котором она снова Моревной прикидывается.

– А за кого сестер выдал? – мало ли, пригодится.

– Так за Ворона Вороновича, Сокола Соколовича и Орла Орловича!

Какая-то нездоровая тяга к птицам у его семейства.

– А девки-то красивые?

– Теперь уж уважаемые жёны.

– Ну так что?

– Красивые! Могущественные богатыри-оборотни ведь не погнушались их в жены взять!

Нашёл чем хвалиться. Пернатым свезло, не наоборот.

– Ты бы это… третье ведёрко снёс водицы мне испить – больно в горле сухо. Промочить бы.

– А ты, окромя воды, пьёшь что-нить? А то больно скучно мне одному тут куковать.

То-то ты по чуланам жениным шаришь, пока её нету.

– Пить пью. Водицы сперва дай, а там и чего повкуснее сообразить можно. А где, ты сказал, жена твоя?

Пока пил третье ведро воды, проверял, возвращаются ли силы ко мне? Тянул тихонько за цепи. Ведь какая злая баба эта Мара! Заковала на совесть. Сразу на двенадцать тяжёлых цепей. Допил водицы, потянул сильнее. И рухнули цепи на пол. Все двенадцать порвал! Постоял, покрутил башкой костяной, плечами поводил, расправил кости. И самому не верится, что столько в чулане провисел, и скоро на свет из подземелья выберусь.

– Ишь ты! – Ванька головою покачал, но больше не сказал ничего. – Ну пошли, чудище чуланное, испьём чего покрепче за знакомство.

Совсем, однако, тут её Ванюша одичал, раз с чудищем из чулана водить знакомство не чурается. Пожалеет, конечно, но не прямо сейчас. Вообще я злой, но покамест добрый. Потому как давно ничего не пил. А тут свезло. И собеседник мне не помешает – может, и чего интересного о человеках послушаю.

Послушал. А, нет – всё на земле примерно то же самое.

– Засиделся я с тобой, – говорю, голову Ванюши со стола за вихры приподнимая. Пьян Ванюша. В другое время слетела бы эта голова с плеч, но благодарен и я бываю. Оставлю на потом. Пора за Марой лететь, зазнобушкой моей.

Не зря говорят, никого нельзя любить пуще смерти. А Мара – и есть смерть.

Аж ты, там про жизнь говорится. Ну кому что, кому что…

Нашёл красавицу свою на поле боя, вестимо. Крошила она супостатов. Сама из кочевых племён вроде была в последний свой визит на земле этой, а тех же кочевников сейчас крошит, как репу. Ни стыда, ни совести. Ни радости в глазах при виде своего Кощеюшки.

Страх потеряла женщина.

Но удивляться до сих пор умеет.

– Это кто же тебя водой напоил?! – подлетела ко мне, войско своё бросила.

– Супостат наступает, чего ж ты, полководица великая, богатырша самоназванная, воительница всея земли этой и, к тому же, королевишна, от ратных дел на мирские дела отвлекаешься?

– Кощей! – кричит и мечом в мою сторону машет. Обманом может Кощеюшку обхитрить, а вот в поединке едва ли. Чего бы про себя не удумала.

Забрал её прямо с полюшка ратного, похитил, стало быть. Утащил себе. А войско её пусть как хочет, так бой и заканчивает. Раньше надо было думать, прежде чем богатыршу в полководицы ставить. Мало ли какой Кощей её умахнёт?

Сидим мы, значит, с Марой, красой моей. Вернее – я сижу, с кубком в одной руке, второй рукою цепи глажу. В цепях этих Мара закованная, передо мной лежит. Ведём с ней разговор задушевный. Оба мы, правда, не при душах давно, но кого это когда от разговоров останавливало?

– Что тебе от меня надо, костлявый? – злится.

– Нравишься мне.

– П-ф-ф, – фыркает. – Я это тысячу лет назад слышала.

– Давно было, надо повторить.

– Я на память не жалуюсь.

– Кто тебя знает. На тысячу лет старше стала. Замуж зачем вышла?

– Чего не спросишь – в который раз?

– Ну коли всё за смертных выходишь, так за тысячу лет прикинуть несложно. Век человеческий недолог. А с тобой рядом и подавно.

– Ревнуешь? – спросила вроде кокетливо, а вроде и с подвохом.

– Нет.

– Я вижу, как ты не ревнуешь, – брякнула цепями.

– Пойдём, – сгрёб её в охапку. Поднял на руки.

– Куда? – она испугалась.

– В чулан. Повисишь с тысчонку лет, после поговорим. Сравняемся в опыте.

– Кощеюшка, ты чего чудишь? – испугалась ещё боле. – Мне в чулан нельзя!

– Смерть, а чего ж боишься?

– Тоски боюсь!

– По кому?

– По тебе конечно, Кощеюшка мой родной! – вцепилась в меня своими рученьками.

На одно мгновение чуть не поверил хитрой бабе. Одумался. Потащил в чулан её.

Но на мою беду постучали в ворота. Пришлось Мару оставить, идти смотреть, кто пожаловал. Эка невидаль, выглянул, а никого нет!

Только вернулся, смотрю – цепи лежат, Мары след простыл! На звенья разобрала цепи, нечистая её порода!

В окно выглянул, а мою Мару на крылах могучих Сокол в даль далёкую уносит.

В следующий раз, когда мы с Марой увиделись, сидела она у меня в хоромах, к столу за ножку белую прикованная, а на ужин у нас была соколиная похлёбка.

– Я не буду это есть. То славный богатырь был. Не птица вовсе – оборотень!

– Не нравится тебе угощение моё? – спрашиваю. Готовил не я, жена старалась твоего соколика.

– Да как же… – Мара онемела.

– Да не муж здесь её, это сокол обыкновенный. Кто их разберёт – чего он роду племени? Вроде птица был. С перьями. Как стрелой пронзили, так пал, никем не обернулся.

– Значит, птица, – Мара понюхала похлёбку. – Не буду есть, что женой Сокола приготовлено. Ты её мужа убил.

– Так надо было. Зачем он мне дорожку перешёл, умыкнул тебя, краса моя?

Вздохнула и не ответила. Есть не стала.

Отвлекли меня дела царские. Я ведь Царь – Кощей Бессмертный. И дел у меня тоже немерено. А вернулся – смотрю – цепь одна под столом валяется, а Мары и след простыл.

Выглянул в окно, а мою Мару Орёл громадный в когтях уносит.

– Ванька, Ванька, – вздохнул я. – И сдалась она тебе? Погубит ведь тебя, дурака. И зятьев своих не жалеешь, сестер вдовами оставляешь. Дурак-человек.

В следующий свой визит у меня Мара отказывалась отпотчевать жаркого из орлятины.

– Да не оборотня это мясо. Обычного орла, – объясняю я. Но сам точно не уверен и пробовать не пробую. А Мара и вовсе нос воротит.

– Ну в этот раз-то что? – спрашиваю.

– Опять жена Орла-богатыря готовила тебе жаркое из орлятины, горючими слезами обед твой обмываючи?

– Опять жена оборотня. Но в прошлый раз была жена Сокола, теперь вот Орлица.

– И куда ты их?

– Да уже Горыныч прибрал. Он охоч до вдовушек, а я слёзы вытирать не гожусь, раз сам их мужей убивец.

– Развяжи, зачем в верёвках держишь? – вздыхает, показывая рученьки.

– Цепи ты больно ловко расковываешь. А это веревки заговоренные. Глядишь, покрепче будут.

– Не стучат ли в ворота?

– А пущай стучат. С тобой посижу. На тебя погляжу.

– Долго стучат. Сходи, посмотри.

– Да пожалей ты хоть Ворона! Последний остался у Ваньки зятёк. Младшую сестру мужа своего тоже хочешь оставить вдовушкой?

Вздыхает тяжело и молчит.

– Чего не ешь? Не уважишь вдовушку?

Сердито тарелку от себя оттолкнула.

– Не буду есть, что приготовлено другою женщиной!

– Вот как!

Запомню.

Надоело слушать, как стучат по воротам моим. Пошёл посмотреть. Вернулся – нету Мары. Верёвки оборванные на столе лежат. А в окошке Ворона перья. Выглянул – летят. Мара у Ворона на шее сидит и за башку воронью держится.

На следующую нашу встречу я ей дал в руки нож и к столу подвёл. Всё для неё было устроено – горячо растоплена печь, на печи бурлит котёл, а на столе лежит жирный ворон. Необщипанный, неразделанный. Только Мару одну поджидаючи.

– Это что?

– Обед наш.

– Али из ума выжил, Кощей? – какие глаза Мара сделала!

– Сама сказала, что не будешь есть то, что сготовлено другой женщиной. Так сама готовь!

Посмотрела на нож. На стол бросила.

– А что не связал мне рученьки?

– Так у тебя на ножке гиря пудовая.

– Это разве остановит меня?

– Так сбежать хочешь?

– Так я замужем.

– А я всё жду, когда муж твой сам придёт. Зятьев нету боле, все порублены. Ванька где твой?

Закусила губу, не ответила.

– Ворон, значит…

– Порублен, вдова у Змея.

– Быстро вы.

– Так и вы не дремлете.

– В ворота стучат…

– Твой Ванечка? Уверена, что хочешь, чтоб я шёл встречать?

– Так ведь…

– В ворота стучать больше некому. Если в прошлый раз тоже он стучал, пока умыкали тебя зятьки его, так нынче зятьки все порублены! Значит, сам пришёл тебя выручать. Наверно, в ножки будет мне кланяться.

– Кощей!

– Жаль его? – а интересно, что скажет. Мара женщина окаянная. Привязалась вдруг к человечишке?

Вышел к Ваньке. Сразу спросил.

– Зачем тебе сдалась Моревна? Сгубит тебя.

– Жизнь без неё не мила. Нету свету белого.

– Ишь тебя как… пробрало. А вот скажи мне – готовить она совсем не умеет?

– Нет, – головой покачал.

– Так я и думал... План какой у вас? Пока ты отвлекаешь меня, она сама в окно вылазит?

– Это не могу сказать.

– Ты не серчай, но я три раза тебя миловал за доброту твою – за три ведра воды, мне поданной. Но на четвёртый раз не прощу тебя. Порублю и сложу в смоляную бочку.

– И по морю пустишь?

– А то как же! И зятьев нету ту бочку вытащить. Так что… не серчай.

– Ты не серчай, Кощей. Однако и тебя смерть найдёт.

– Это как?

– А так! – ответил не Ванька, а зазноба моя ненаглядная. Прискакала на добром коне, булаву заговоренную Ваньке своему кинула, и тут оглушило меня копытом лошадиным, а что дальше со мной делали – не знаю я.

– Эй, Кощей, живой?

– Смешно, – смотрю на свет белый. А меня за черепушку держит Змей Горыныч. Из бочки меня вытаскивает. Да не из смоляной, а из обычной ладной бочки, мёртвой водой до краёв наполненной.

– Собрал по кусочкам меня? – спрашиваю.

– Пришлось. Не бросать ведь друга.

– Вот спасибо, а что пернатые?

– Пока в бочках лежат. Всё уже заготовлено. Осталось только мёртвой водой обмыть, живой сбрызнуть – и оживут богатыри птичьи. Мы их вроде отпустить хотели.

– Не стал без меня отпускать?

– Не стал. Да и женушки их ко мне привыкли. Как-то обратно отдавать уже нехорошо будет.

– Тогда позже отпустим пернатых. Главное, про них не забыть.

– Как про тебя Мара забыла, в чулане подвесив? Ну и игры у вас! Я, знаешь ли, скучал немного. Нечисть разумная никак в наших местах не приживается. Лешии идут один глупее другого. Хоть бы появился в лесу какой приличный Леший!

– Выпить не с кем?

– Не с кем…

– Так у тебя на выбор было оживлять кого-то из пернатых или меня?

– Помилуй, Кощей. Ты, всё-таки, царь.

– Денег не дам.

– Подумал я тут… полезай обратно в бочку.

Вытащил меня Горыныч, проверил я, на месте ли все кости, да начал вызнавать – не видел ли Змей Мару где?

– Сдалась тебе она, Кощеюшка?

– Да вот, сейчас сообразил, что была Мара на добром коне.

– И что с того?

– А то, что такого коня можно только у бабы Яги раздобыть. Живёт Яга за огненной рекой, и чтобы перебраться на её берег, надо платком волшебным махнуть три раза.

– А, знаю. Платком махнешь – и мост появляется через реку огненную!

– Стало быть, утащила у меня Мара платок. Может, ради Ваньки своего. А, может, ради свободы своей утащила. Решила, хитрая баба, Кощея погубить.

– Стало быть, у неё получается?

Посмотрел на него.

– Так себя чувствую, будто вышел на мост, полез в карман, а тот платок потерял! Мост исчез, и я в реку огня лечу.

– Пропадаешь, Кощеюшка.

– Да где мне пропасть? Я бессмертный.

– Пропасть, совсем не пропадёшь, а пропадать долго будешь. Может, всю свою кощееву жизнь.

– Полетел я, значит.

– На реку? За конём?

– За Марой.

Нашёл Мару опять на ратном поле. Билась она с очередным супостатом.

– Всё тебе неймётся, женщина? – подошёл, пожёг ей огнём супостата немного, чтоб она отвлеклась. Кощей – он же колдун известный. Не всё одним мечом махать.

– Давненько не было тебя, я уж заскучала, – она и не повернулась. – Думала, забыл меня, разлюбил.

– Так если в бочку Кощеюшку любимого укладывать, да на куски перед этим рубить, то он некоторое время будет отсутствовать.

– А всё-таки забыл меня.

– Муж где?

– Умер.

– От старости, нет? Так много времени прошло? Что молчишь?

– Сама убила. Как и прежних… – вздохнула тяжко.

– Зачем? – полюбопытствовал.

– Так это моя прямая обязанность. Забыл, кто я? – обернулась, глаза на меня подняла свои бездонные, в которых чёрная бездна плещется. А всё одно красивые.

– Марушка, так зачем замуж выходить, коли так тяжко тебе?

– Ты, костяная твоя башка, намёков совсем не понимаешь?

– Каких намёков? – почесал башку упомянутую.

– Замуж меня не зовёшь. Врёшь, значит, что любишь!

– Тебя замуж? Так зачем оно надо? Ведь ты и я… – договорить не успел. Мара меч к горлу поставила. К моему, вестимо, не к своему же.

– Там супостат опомнился, на нас идёт. А пойдём, помахаемся, Кощеюшка? Только чур, давай-ка без магии. Хочется кого-нить порубить в дрова.

Лучще пусть она рубит супостатов, так-то, чем дорогого Кощеюшку.

Знатно мы тогда порубились. Настолько знатно, что погорела моя туша, и кое-что из косточек в сторону поотбрасывало. Без магии совсем не вышло – уж очень резво вражина лез и не заканчивался.

– Ну ты, Кощей, и разошёлся, – Мара подошла ко мне, на земле сидящему, к камешку прислонившемуся. Села напротив. – Твоя рука? – протянула мне руку мою колдунскую, малость сверху подкопчённую.

– Моя, как есть, – взял руку свою, приставил её на место.

– Кощеюшка-а-а, – ласково протянула Мара.

– Чего тебе? – посмотрел на неё, уставшую, но довольную. Протянул к ней руку. Ту, что была целою.

– Что как неродная? Иди ко мне.

Мара пересела на колени ко мне и положила голову мне на грудь. Погладила так ещё ласково.

– А скажи, не врёшь мне? Ты и впрямь бессмертный?

С тех пор прошло много сотен лет, а может, и пара тысяч минуло… Прилетел я в гости к Лешему. Дело было в его лесу, да только все сроки я попутал. Посмотрел я в свою чарочку, вздохнул и осушил до дна.

– Пьёт? – Горыныч спросил у Лешего.

– Который день пьет, и домой не летит, – друг мой на меня пожаловался. Появился в лесу Леший, таки. Живёт пока, никуда не девается.

– Гостята не выгоняет его?

Гостята – это жена Лешего. Ведьма в лесу известная. Одно тут мне есть спасение – Мара ведьму не признаёт, перестала прилетать в этот лес, а я тут у Лешего прячусь, вот.

– Давай помогу выпнуть его?

– Да он сильно не мешает мне.

– А что случилось, не знаешь, Алёша?

Лешего кличут Алёшкою.

– Пропустил, кажись, цветенье папоротника.

– Кощейка! – Горыныч меня за плечо потрепал. – Мара без цветка не пускает домой?

Захохотали оба, что звери лютые. А ещё друзья называются!

Наполнил снова я чарочку. И завёл снова свою песенку.

– Как же она обхитрила меня так, как облапошила? В каком месте я дал слабину? Эх я, дурак!

По свету столько Василис бегает, а я женат – ещё и на на смерти!

– Так что он волком воет, грустит, пустил слезу? – Алёша у Горяна спрашивает.

– А! Бывает у него раз в пару сотен лет, что-то вдруг как вспомнит и накатывает, – Горыныч только отмахивается.

– Кто там обхитрил его, облапошил-то?

– Так вестимо, жена распрекрасная!

– Мара, что ли?

– Других у него нет.

И снова как кони ржут надо мной.

У Лешего две жены, у Горяна сто. А я вот с одной смертью маюсь всё.

– Кощейка, а ты расскажи-ка друзьям! Чего ты так больно кручинишься?

– А вам бы только смеяться над Царем великим Кощеюшкой!

– Кощей, не будем смеяться, ты что!? – Горян ко мне подсаживается. – Я каждый раз слушаю, заслушиваюсь! Особо про жаркое из орлятины. Это что в твоей башке переклинило, что ты до такого додумался?

– Сперва была похлёбка из соколика. Точно хочешь послушать сызнова?

– Я каждый раз, как в первый раз, слушаю, честно признаюсь, вот – руку на сердце. – Горян руку приложил к груди. – Словно мёдом мне льётся на уши!

– Ну тогда, други, сидите, слушайте. Только в чарку мне чего-нить долейте скорей!

– Это мы сообразим быстренько! – Горян сообразил сразу же. – Так любо послушать мне всегда, как Кощей женился на смертушке!

Ещё прежде, чем начал я свой рассказ, прокатился по лесу громом смех.