Сказ о том, как попова дочь да стрелец молодой удалец Русь спасали

Пролог

— Остерегитесь, православные! Это — не царь, это чародей! Он морочит вас колдовством, чтобы погубить Русь! Кто поможет свергнуть чернокнижника — тому прощение грехов и милость божья!

— Он — слуга дьявола. Видели ли вы, как он ходит, не крестясь? Как не ест просфоры? Как поляков привечает больше, чем русских?

В народе страх перед ведьмовством был велик. Достаточно было намекнуть — и все верили.

— Люди, родные! Нечистая сила правит нами! Колдун сел на трон, чтобы погубить веру и землю русскую! Кто поможет изгнать беса?

Толпа заревела. Жители хватали дубины, топоры, камни. Кто-то нёс факелы.

* * *

По тёмной улице, прячась за углами, крались два тёмных силуэта. Кое-где в бревенчатых избах мерцали огоньки лучин, но большая часть узкой улицы погружена во тьму. В воздухе пахнет дымом, прелой соломой и конским навозом. Вдали за крепостными стенами виднелись башни Кремля — там сейчас новая власть: бояре во главе с Василием Шуйским. А здесь, в посаде, жизнь идёт своим чередом.

— Ты уверена, что это не бесовщина? — ворчит молодой парень, выглядывая из-за забора на свою спутницу, попову дочку Марфушку.

Она в потёмках зацепилась за край бочки с водою — той, что по указу государя держали во дворах для тушения пожаров. Сарафан натянулся, Марфа дёрнула посильнее — ткань треснула. «Ну, знать, недобрый знак», — подумала девушка и юркнула в тень забора, боясь, как бы кто не приметил её в такой час.

— Так не ходил бы со мной, — цыкнула на спутника Марфуша. — Батюшка сказал: прах Лжедмитрия — ключ к судьбе Руси. Его в землю с молитвой зарыть надо — смута и закончится. А если не сделать, опять самозванцы полезут, как грибы после дождя.

— То есть мы не воруем, а Отечество спасаем?

— Уразумел. Именно! — стукнула своего товарища по шапке и загляделась на красивую форму: очень уж ей нравился тёмно-зелёный кафтан с красными обшлагами. Под воротом видна кольчуга, на боку — сабля. За спиной — колчан со стрелами и лук. Сапоги кожаные, крепкие. Не стрелец — удалец.

— Чего встала? Хватит на меня глазеть. Пошли уже…

— Больно надо. Нарядился, как на смотрины собрался: бердыш начищен, кафтан разглажен, шапка набекрень — прямо жених.

— Это, милая, служба такая: в грязи валяйся, а вид держи. Да тебе не мешало бы… Вон платок криво сидит, лапоть мимо съехал. Поправь, пока не споткнулась.

Под тихий спор они добрались до площади, где стояла старая осадная пищаль — та самая, из которой завтра выстрел будет.

— Василич, а что, и охраны нет?

— А зачем она? Все колдуна боятся — даже мёртвого. Никто в здравом уме не подойдёт.

Марфушка подошла к пушке.

— Вот он, прах-то. Сейчас поменяем — и ходу.

Девушка достала два льняных мешочка. В один из глиняного горшка, что стоял у пушки, пересыпала то что было в склянке, а другой, полный мешочек с золой, высыпала обратно.

— На, держи, — Марфа протянула прах стрельцу.

— Не…сама держи. Я, конечно, в колдовство не верю, но это ваши церковные дела. Его-то куда теперь? - Игнат кивнул на кладь в руках спутницы.

— Тятя сказал — в Симонов. «Там, — говорит, — и молитва строже, и память правдивей. Не на площади, а в тишине. Пусть его прах ляжет там». Так они с монахами договорились.

— Отец Никодим, батька твой — человек учёный, а ещё правду любит больше, чем ладан на службе. Он первым и смекнул, что тут не магия, а символ!

— Символ?

— Ну да. Прах как знак смуты: пока он по ветру — люди будут бунтовать. А если по-христиански поступить, да не как царя, а как человека… Может, вера и вернётся. Я дальше тоже с тобой пойду, так-то то это не я за тобой увязался, это отец просил тебя сберечь. Так что миссия у тебя важная.

Марфа спрятала драгоценный мешочек в узелок, и две тени по узким улочкам направились к кромке леса.

***

Путники шли всю ночь. Нужно было выйти к западному тракту. Под утро воздух посвежел, а между деревьев заструились первые лучи рассвета. Пахло влажной землёй, прелыми листьями.

Вдалеке, за лугом, угадывалась широкая дорога, на ней виднелись следы колёс.

— До Симонова монастыря далеко ещё будет. — Марфуша прислонилась к чёрному верстовому столбу.

— Дымком тянет! Значит, деревня близко, — щурясь, кивнул Игнат в сторону рассвета.

— А не опасно ли? Нынче всякий на всякого косо глядит. Ещё подумают — разбойники мы али лазутчики польские…

— Не боись, Марфушка. Скажем, странники мы богомольные, к святому месту идём — к месту, где бойцы Куликова побоища схоронены. Но я вот всё думаю: почему туда? Не достоин этот ваш Дмитрий в таком месте упокоиться!

— Отчего ж? Он тоже человек, душа христианская.

— Там воины спят вечным сном — Пересвет, Ослябя и иные ратники, за веру и землю русскую живот положившие. А этот кто? Смуту принёс. Самозванец, что именем царевича Димитрия назвался, Москву взволновал, кровь пролил… Не место ему там, — стрелец махнул рукой. — А-а-а, хотя церкви виднее.

— Куда, говорите, несёте? — послышался из-за спины глухой голос.

Марфа и Игнат подпрыгнули на месте от неожиданности и одновременно обернулись.

У обочины дороги, прямо на меже между полем и лесом, стоял человек. Фигура его слегка мерцала, словно сотканная из утреннего тумана. Роста — ниже среднего, коренастый, с широкой грудью и короткой шеей. Асимметричное лицо: один глаз заметно больше другого. В тёмно-красном бархатном кафтане, на шее — тонкая золотая цепь.

— Ну что замерли? — произнёс странный мужчина низким, звучным голосом, в котором слышались и насмешка, и какая-то усталая мудрость. — Призрака что ль не видали? Вижу, не просто так идёте. Прах несёте. И, сдаётся мне, мой это прах.

— Господи помилуй… — перекрестилась Марфа и вцепилась в рукав Игната.

— Ты кто таков? Говори толком, а не морочь голову! Коли дух — так иди себе с миром, коли человек — покажись как следует. Мы люди мирные, но и за себя постоять умеем.

— Какой он у тебя недогадливый, — призрак расхохотался и кивнул Марфушке. — Да не бойся ты — вреда не причиню. Я уж теперь никому не опасен. Разве что напугать могу — да и то ненадолго.

Дух сделал шаг вперёд, и туман вокруг него заклубился сильнее, обволакивая фигуру полупрозрачным плащом. Путники молчали, тараща глаза на то, как к ним по тропинке плывёт окутанная маревом тень. Вдруг силуэт выпрямился, в глазах вспыхнул озорной огонёк.

— А знаете что? С вами пойду! Да и посмотреть охота, как это — когда тебя не проклинают, а по-христиански хоронят. Может, и на душе легче станет.

— Так разве можно духу… ходить среди живых? — первой опомнилась Марфа.

— А кто запретит? Я теперь вольный, как ветер. Свобода, девка! Правда, невесёлая, но хоть какая-то.

— Только не пугай баб на пути и не стучи в окна по ночам, — строго произнёс Игнат.

Стрелец подхватил Марфу под руку, и они пошли к ближайшей деревне, припасов набрать да передохнуть. До Симонова оставалось ещё шесть вёрст.

* * *

Призрак не умолкал ни на минуту. Плывя чуть впереди странников, он словно оживлял туман своими воспоминаниями — и слова его, лёгкие, как дымка, ложились на утреннюю дорогу.

Дух начал с Углича — с того страшного дня, когда царевича Димитрия не стало. Призрак говорил, что чудом спасся: верные люди спрятали его, увезли прочь под покровом ночи, дали новое имя и новую судьбу. Годы скитаний, учёба в монастыре, знакомство с людьми, что верили в его «царское» происхождение, — всё это сплеталось в причудливую нить, ведущую к Москве.

Дальше рассказ перешёл к Польше. Лжедмитрий вспоминал, как нашёл покровителей среди магнатов, как учился говорить и держаться «по-царски», как собирал войско. В его голосе не было гордости — лишь горькая усмешка над собственной наивностью: тогда он верил, что сможет принести на Русь новый порядок, «справедливый и просвещённый», как твердили ему польские советники.

Он описывал свой триумфальный вход в Москву: толпы на улицах, колокольный звон, клятвы верности. Но тут же признавался: радость оказалась недолгой. Бояре смотрели косо, народ роптал, поляки требовали наград и земель.

— Так, может, стоило быть ближе к народу? Службы посещать, полуденный сон соблюдать? — не удержался Игнат.

— Вот именно! Спать! А кто же делами будет заниматься? Пока вы тут дремлете, Европа вперёд уходит. У них в полдень — работа кипит, а у вас — храп из всех изб!

— Это не храп, а благодать Божия. Отдых после трудов праведных… — возмутилась Марфуша.

— Отдых, — перебил призрак, — это когда ты сменил занятие, а не когда сопишь на лавке! Я вот после обеда — в конюшню: лошадей осматривать, с послами говорить, указы писать. А вы — «благодать», «благодать»…

— Да уж, государь, про твои обычаи слухи ходили. То просфору не доедал, то в церкви не крестился, то без охраны по городу ходил… — усмехнулся стрелец.

— А зачем креститься, когда знаешь, что прав? Я не для поклонов на трон взошёл, а чтобы Русь поднять! Чтобы школы открыть, чтобы торговля с Европой шла, чтобы…

— Чтобы народ от обычаев отучить? — вздохнула девушка.

— Не отучить, а… расширить горизонты! — пожал плечами царь. — Зачем нам отставать? Поляки — вон какие ловкие, немцы — мастеровые, а мы всё «по старине, по старине»… Старина — это хорошо, но и новое надо брать!

— Резво начал ты, вот боярам и не по душе пришлось, — криво улыбнулся Игнат.

— Бояре… Они бы и солнце запретили, если бы оно вставало не по их часам! Я хотел, чтобы люди думали, а не просто крестились и спали. Чтобы видели: мир шире избы и шире церковной ограды.

— Но ведь вера — она как опора… — прошептала тихо Марфуша.

— Вера — да. А суеверия? А лень под видом благочестия? Я не против Бога, милая. Я против того, чтобы люди прятались за молитвой от дел.

Игнат посмотрел на призрака, отряхнул дорожную пыль со своего кафтана:

— Ладно, государь. Ты, выходит, хотел нас всех разбудить. Да только разбудил так резко, что все перепугались. Убили тебя, над телом на площади поглумились, из могилы выкопали. Да сожгли чтобы ты колдовство своё не распространял, и из пушки прах твой выстрелить хотели, обратно, видать в Польшу полетел бы. — Хохотал стрелец.

Полупрозрачная фигура затрепетала от гнева.

— Меня из пушки! Вот ироды…

* * *

Путники пришли в деревню, остановились у ближайшего дома — набрать воды и перекусить. Хозяева, хоть и с недоверием, но пустили их во двор: видно было, что странники устали, да и выглядели не как разбойники.

Изба, срубленная из толстых сосновых брёвен, с низкой дверью и маленькими окошками, затянутыми бычьим пузырём. Внутри — широкая печь, занимавшая почти четверть помещения, вдоль стен — лавки, в красном углу — иконы под вышитым рушником. На полу — плетёные половики, на стенах — связки сушёных трав и лука. В углу стоял сундук, рядом — прялка. От печи шёл тёплый запах печёного хлеба и щей.

Хозяйка, пожилая женщина с усталым лицом, молча поставила на стол крынку молока, краюху хлеба и миску квашеной капусты. Хозяин, коренастый мужик с седеющей бородой, приглядывался к гостям, не выпуская из рук ухват.

— Странники мы, — пояснил Игнат. — К святому месту идём, где бойцы Куликова побоища упокоены.

— А чего ж не прямой дорогой, а околицами? — хмурился хозяин.

— Так мы разбойников да поляков боимся, — вздохнула Марфа. — Потому и кружим.

Призрак в это время спрятался за углом избы, не желая пугать людей своим видом. Он молча наблюдал за происходящим, и в глазах его читалась тоска — словно он вспомнил, как когда-то и сам мог зайти в любой дом, не боясь быть отвергнутым.

Поблагодарив хозяев, паломники двинулись дальше. До Симонова монастыря оставалась одна ночь. Решили провести её в лесу.

У огня, когда небо уже усыпалось звёздами, завязался разговор. Стрелец с призраком спорили не на шутку. Искры летели дальше, чем от костра.

— Больно гладко складываешь, откуда нам знать — царь ты или бродяга с дороги? — негодовал Игнат.

— У меня знамение, благословения, свидетели… — оправдывался Лжедмитрий.

— Небо высоко, а я на земле живу. Шуйский — законный царь, бояре его выбрали. Я присягу давал ему, а не тебе. И стоять за него буду.

Призрак закатил глаза, но промолчал.

— А знаете, — Марфуша подошла к духу и ткнула пальцем ему в плечо, рука скользнула по воздуху, — батюшка сказывал, что вы — не царевич вовсе, а Гришка Отрепьев, монах-расстрига.

— Гришка? Отрепьев? — всплеснул руками царь. — Да я бы в жизни не стал стричься в монахи! Там же пост, бдение, а я сладкое люблю.

— Ну, манеры у тебя точно не монашеские. Танцевать умеешь, по-польски баешь, шляхтич ты! — почти выплюнул последнее слово Игнат.

— Шляхтич? Да они все спесивы, как индюки! А я — человек широкой души. И потом, разве шляхтич стал бы обещать крестьянам волю?

Марфа задумалась, подбросила ветку в костёр:

— Может, сын какого боярина? Бежал за рубеж во времена Грозного, а потом решил: «А дай-ка я царём стану!»

— О, это уже ближе. Но всё не то, — улыбнулся призрак.

— Да кто ж ты тогда? Говори прямо! — пригрозил стрелец.

— Скажу по секрету… — он наклонился к путникам. — Я — сам себе царь.

— Чего?! — в один голос воскликнули Игнат с Марфушей.

— Ну а что? Царь — это не про кровь, а про волю. Я захотел — и стал. Кто-то рождается князем, кто-то — купцом, а я родился царём. Просто корону долго искал.

— Так ты, выходит, не Гришка, не шляхтич и не боярин? А просто… выдумщик? — подытожила Марфа.

— Не просто выдумщик, милая, — дух поднял вверх указательный палец. — А государственный выдумщик. Я придумал себе судьбу — и заставил в неё поверить весь мир. Разве это не талант?

— Талант-то талант, да только в пушку тебя потом зарядили, — фыркнул стрелец.

— Ну да, тут я просчитался. Надо было не поляков привечать, а стрельцов больше жаловать. И просфоры есть, когда подают.

— Ладно, хватит болтать, идём дальше, — Игнат затушил костёр. — И без польских обещаний, давай нам тут.

— Эх, какие вы скучные! Ну ладно… Покажете мне этот монастырь — может, и я наконец отдохну. Даже приснюсь кому-нибудь как добрый советчик.

Все трое продолжили путь. Марфуша тихонько хихикала, Игнат качал головой, а призрак парил рядом, напевая что-то польское.

* * *

— Ты уверен? — хмурился Шуйский.

— Видел сам, государь. Стрелец наш, Игнат Васильевич, и дочка попа Никодима… Я потом и в горшок заглянул — там запах не колдовской был, а обычный печной.

— Кто ещё знает?

— Никто, государь. Я один заметил.

— Молчи. И найди мне этих воришек. Живыми. Хочу знать, кто надоумил.

* * *

Солнце только-только перевалило за полдень, когда Игнат вдруг замер, вскинув руку.

— Слушайте… Топот копыт! И голоса.

Марфа обернулась: из-за берёзовой рощицы, что окаймляла дорогу, показались всадники — пятеро, в доспехах, с бердышами и пиками. Впереди — знамя с двуглавым орлом и стягом Шуйского.

— Люди царя Василия! — прошептал Игнат, хмуря брови. — Видно, донесли уже… Не простят нам такого.

— Я уж мёртв давно. А они всё гоняются… — изумился царь. — Не нас надо бояться, а живых, власть имущих.

— Надо уходить в чащу, — Игнат подтолкнул девушку к другому краю дороги.

— Так там топи! — ахнула Марфушка.

— Именно. А значит, им, — стрелец махнул рукой на всадников, — ходу нет.

— Смотрите, как умею! — Лжедмитрий взмахнул рукой — и из низины, от ближних болот, пополз густой, молочный туман. Он окутал дорогу, скрыл всадников, размыл очертания деревьев. В считаные мгновения видимость сократилась до нескольких шагов.

— Марфа, беги! Я их задержу. Не оглядывайся, — стрелец сжал рукоять бердыша.

— Что, солдат, против своих теперь пойдёшь? А говорил-то, говорил: «За Шуйского стоять буду», — насмехался дух.

Игнат отмахнулся от надоедливого царька.

— Марфа, Беги, ради Бога! И донеси прах до обители. Избавь нас от окаянного.

Марфа кивнула, бросила последний взгляд на друга и свернула с дороги — в сторону болот.

Туман здесь был ещё гуще, воздух — сырой и холодный. Призрак плыл впереди, едва различимый силуэт в белёсой дымке.

— Ну и как, девица? Доверяешь лжецарю, кой сам себя таковым и признал? — иронизировал призрак.

— Доверяю. Не царю — духу, что указал путь. Не власти — совести, что велит до конца идти. Ты ведь сам сказал: не для славы прах несём, а для упокоения. Чтобы смуту закончить, да беспорядки унять. Значит, и путь к нему — один, хоть через болото, хоть через туман.

— Ох, Марфа… Простота твоя — что меч острый, — съехидничал Лжедмитрий.

* * *

Игнат не отступил. Он встал посреди дороги, широко расставив ноги, и вскинул бердыш — лезвие блеснуло в тусклом свете тумана.

— Брось оружие! И отдай, что несёшь!

— Ступайте своей дорогой, люди добрые. Не чините зла.

Но стрельцы не послушали. Первый бросился вперёд с рогатиной — Игнат отбил удар, крутанул оружие и ткнул древком в грудь нападавшего. Тот охнул и отлетел в кусты.

Двое других зашли с боку. Игнат вертелся, как волчок: отбивал удары, уворачивался, наносил короткие тычки обухом. Он знал дорогу, знал местность — и использовал это: заманил одного в яму, другого заставил споткнуться о корень.

Но численный перевес был не на его стороне. Третий стрелец обошёл сзади и накинул на Игната аркан. Стрелец рванулся, но петля затянулась на плечах. Ещё двое подскочили, прижали к земле. Бердыш вырвали из рук, скрутили верёвкой, заломив руки за спину.

Солдат Шуйского пнул сапогом Игната.

— Вот и всё, воин. Говори, куда девка с мешком подалась?

— Туда, куда вам не дойти. Пусть прах его святее станет, чем ваши души.

Мужики переглянулись, выругались. Начальник махнул рукой:

— Вставай! Ведите его. А девку сыщем — по следу, по тропам болотным. Царь Василий за самозванцев строго взыскивает.

Игната подняли, толкнули вперёд. Он шёл, хромая, оглядываясь на тропу, по которой скрылась Марфа, и молился про себя, чтобы она успела.

Тем временем Марфа, спотыкаясь, пробиралась через болото. Осока хлестала по лицу, ноги вязли в жиже, но она шла, прижимая к груди мешочек с останками. Призрак плыл впереди, указывая путь:

— Левее, Марфа, левее — тут кочка, ступай смело. А теперь прямо, через осоку. Вишь, ива склонилась — за ней тропа сухая.

— Спасибо…

Все это время дух читал лекции:

— А чему тебя в деревне учили, а? Лениться да на печи лежать? Так вот: учиться надо, Марфа. Учиться видеть тропы, слушать ветер, читать следы. Тогда и болото не страшно, и враг не страшен. Ты девка умна да смекалиста, не только в жёны годна.

— Много ты понимаешь… самого вон…

Призрак обиделся.

— Ну что ж… Коли веришь в свою миссию, что добро принесёшь Руси, тогда ступай. Вон уже и стены монастыря видны — сквозь туман, за ивой.

— Спаси тебя Христос, дух, и всех нас, — перекрестилась Марфа.

Он отступил в сторону, растворяясь в тумане. Марфа вытерла пот со лба и зашагала вперёд — к тёмной линии монастырских стен, что проступала всё чётче сквозь болотную дымку.

К вечеру девушка, вся измученная, вышла к монастырю. Её встретил игумен Сирафим.

— Говори, дочь моя. Что привело тебя сюда в столь поздний час?

— Отче, я принесла прах… того, кого называют Лжедмитрием. Мой батюшка, приходской священник, велел похоронить его здесь — по-христиански, без шума и проклятий. Он сказал, что только так можно унять смуту.

— Твой батюшка — мудрый человек. Многие кричат о колдовстве и бесовщине, но мало кто понимает: смута — она не в прахе, а в сердцах людских. — Подошел ближе, посмотрел в глаза — А почему именно тебе доверили это дело?

— Батюшка сказал, что я «не просто послушная дочь, а думающая». Он заметил, что я задаю вопросы, читаю книги, не верю слепо слухам. «Если ты поймёшь, что происходит, — сказал он, — то сможешь и другим помочь увидеть правду». Ещё он знал, что я не побоюсь идти, даже если будет страшно.

— Да, вера без разума — слепа. А разум без веры — пуст. Ты сделала трудный путь. И не только ногами, но и сердцем. Расскажи, что ты поняла за эти дни?

Марфа задумалась, а потом твердо сказала:

— Я поняла, что люди боятся не правды, а перемен. Тот, кого мы несли, хотел изменить Русь, но не учёл, что народ держится за обычаи, как за опору. Он думал, что достаточно сказать: «Давайте жить иначе», — а люди ждали, что царь будет молиться с ними, соблюдать посты, жить «по старине». Он хотел добра, но шёл не той дорогой.

— Верно. И ещё ты поняла, что даже тот, кто ошибся, заслуживает христианского погребения. Не для него — для нас. Чтобы мы не уподобились тем, кто глумился над телом, а потом ждал колдовства. Пойдём. Сделаем то, что должно.

Они вышли к дальнему углу монастырского кладбища, где не было богатых надгробий — только простые кресты и холмики. Призрак, до этого державшийся в стороне, приблизился. Его фигура мерцала в свете заходящего солнца. Прах с молитвой закопали у старого дуба. Монах удалился на вечернюю службу.

— Думаешь, это конец? Для меня-то давно он настал, а вы? — подплыл Лжедмитрий.

— Конечно. Раз церковь так сказала, всё теперь на лад пойдёт, — ответила Марфа.

— Дура ты, девка! Я тебе толковал, толковал… А ты так ничего и не уразумела! — почти выкрикнув эти слова, дух растворился в вечернем воздухе.

Утром Марфу отправили домой к батюшке с обозом.

* * *

Прошёл год. Марфа учила грамоте детей в церковно-приходской школе у батюшки. В полдень после урока она раздавала ребятам пряники:

— На, Мишенька, и ты, Гриша… За старание да за смирение. Ступайте с Богом!

Дети разбежались, а девушка, отряхивая передник, услышала стук в дверь. На пороге стоял стрелец — тот самый, которого она искала всё это время, но тщетно. Теперь он выглядел иначе: в простой рубахе, с сединой в бороде и усталыми глазами.

— Здравствуй, Марфушка, — поклонился он девушке и протянул букет ромашек.

— Жив, жив, куманек!—причитала девушка, бросившись стрельцу на шею Проходи, кваску попьём.

Она провела гостя в горницу, поставила самовар, мёд в плошке. Стрелец сел, вздохнул:

— После того случая попал я в отряд Болотникова. Долго с ними был, много бед повидал. Смотрел как Шуйский да бояре простому народу жизнь портят: подати непомерные, казни без суда, голод по деревням. Хотел сперва поддержать восставших — за правду, за народ… Да только понял: и Болотников не спасение. Кровь льётся, смута растёт, а конца не видно. Ушёл я от них.

— И куда путь держишь?

— Да сам не знаю. Но тут слух прошёл: в Стародубце опять объявился царь Дмитрий.

В углу комнаты вдруг сгустился туман, и раздался знакомый насмешливый голос:

— Что, опять?

Марфа и стрелец вздрогнули, оглянулись.

— Ты?.. Упокоился ведь…

— Да нет… — выступил из тумана Лжедмитрий (теперь уже первый). — Просто тебе не мешал. Смотрел, как живёшь, как правду ищешь, — усмехнулся и прошептал: — Ну что, нашла?

— Нет… Всё зря было, — потупила взгляд девушка.

— А я тебе говорил, нельзя церковникам верить, — передразнивая Марфу, перекрестился призрак. — Что делать будем с самозванцем? — внимательно уставился он на сотоварищей.

— С самозванцем?.. Кто бы говорил!—Игнат чуть не подавился квасом.— Мы — ничего, а я в Тушино пойду, за Русь стоять буду — против польских интервентов.

— И я, — тихо сказала Марфушка.

— И я с вами. Я же всё-таки царь, хоть и призрачный, — водрузил на голову себе невидимую корону. Все втроём прыснули от смеха.

То, милые, дело давнее, да и не к месту сейчас. Не будем нить нашего сказа путать. О том— в другой час. Могу лишь сказать, что через шесть лет диковинная компания шла к светлому будущему — в Костромской уезд, в Ипатьевскую обитель.