Сказ про Марью - Челночницу

В неком царстве, в известном всем государстве жила-была Марья Ситница, матушка троих сыновей. И звалась она среди своих родных и знакомых Челночница. Не ткачихой была умелой, хоть учили ее этой премудрости, а каталась на челнах быстрых за тридевять земель в тридесятое государство за шелками узорчатыми, парчой златотканой, штучным аксамитом и шитым золотом газом прозрачным. Не от любви к заморской красе, не от жажды земли иные повидать, а живота спасения ради от лютой смерти – голода, да не уплаты царских податей, что голода куда лютей.

И было у нее три сына от трех разных отцов. За то не осуждали Марьюшку люди. Всякое случалось с нашими челночницами за тридевять земель. Басурмане же, не чтут наших законов, а на красу женскую зело падкие. Что с них возьмешь. Дело молодое, а жизнь у молодиц из простых тяжелая. Ни тятинькиной защиты, ни маменькиного наказу. Сызмальства к тяжелой работе приучены. Но и крепки такие молодицы, не пужливы, на них земля держится.

Старший сынок Доброжир красив уродился, аки солнце в ясный полдень. Лицом пригож, телом статен, волосом рус, глазом голуб, губою пухл. Чисто девичья и жиночья погибель. Тем и прославился в народе.

Выйдет, бывало, надев все красивое разом, Доброжир - девичья погибель, на площадь красную, подбоченится, глянет соколом. А девки и бабы, аки мухи слетаются, так жужжат и вьются вокруг:

- Где ситчик брали? Почем?

- Мамка из самого Царьграду привезла,- гордо отвечает люду Доброжир.- На ту седьмицу вновь на закуп едет. Панбархату привезет мне на кафтан. Ни у кого в стольном граде такого нет и не будет. Даже у самого царя. Во, любуйтеся.

И небрежной рукой кинул в толпу кусочек заветного иноземного, доселе невиданного панбархату. Бабы и девки визгу подняли, за тряпицу малую друг другу косы дерут и глаза выцарапывают. А кусочек тот в нитки полосуют. На подмогу бабам мужики бегут, неудачно женатые с топорами и вилами, умные ушаты воды тащат. И начинается тут самое побоище. Все ж друг другу дорогие соседи-братья. Припоминают давние обиды, тут же придумывают новые. А как иначе – родные же люди! И до вечера кипит сие «братание».

Много народу покалечится, еще более преставится. Уж и мать просит сына, слезно умоляет пожалеть люд, который честной и не очень, не калечить, да не губить своею красою.

- Добрынюшка, сокол мой, не ходил бы ты на площадь, да народ на злое дело не смущал,- слезно молит она сыночку-корзиночку ненаглядного.

- Обидно мне такое слышать. Да, разве ж я виноват, что нечеловечески красив уродился?!- обижается на мать Доброжир, дует губки, малиной подкрашенные, да серебряным гребнем чешет кудри русые.- Что ж мне теперь лик свой сажей замазать, али в рубище ходить? Так и рубище красы моей не затмит. Пустое говорите. Мне б, маманя, зеркало такое, чтобы в нем моя краса навеки застывала картинкою. Но живою. Есть такое, сказывают.

Мать только головой качает – соглашается. Супротив казать нечего. Красив и пригож ее старший сынок. Сама великая Любовь его кроила. От того так хорош он – не налюбуешься. Лучшее взял от отца-заезжего молодца, да матери.

- Может, съездишь со мной, сынок, в заморскую страну? Людей посмотришь, себя покажешь. Поможешь с котомками? Силушки богатырской у тебя вон сколько,- просит мамаша с надеждою.

- Оно, конечно, завлекательно,- задумался Доброжир, морща идеально гладкое чело в раздумьях тяжких.- Да только как же состязание молодецкое «Краса стольного града»? Как же Я и пропущу его?! Разве зря я кудри отращивал, да чело и ланиты сметаной белил всю весну. Не могу, маманя, ни в коем разе. И какое состязание без меня? На кого люду любоваться? Без меня, красы истинной, суперничество то – чистый обман. Вам же, матушка, с того почет и уважение, что сына такого имеете. Опять же слух о нашей лавочке с заморскими товарами пойдет по всему стольному граду. Будет у вас и народу, и в деньге прибавление ощутимое.

- И то верно,- вздыхает мать, потирая ноющую от носки тяжестей поясницу.

- А вы, маманя, езжайте, да скорее вертайтеся. К состязанию хочу я себе кафтан пошить из заморского панбархату чистого смарагдового оттенку. Белого шелку, шитого золотом, на рубаху везите. А подпоясать возьму кушак шелковый, что бирюзой горит, аки небо по весне. И сапоги сафьяновые, алые. Чистым серебром носы украшены… И шапку, чтоб верх аксамитовый, оторочену черным соболем…

И уже не слушает мать соловьины трели сына. На память все хотелки сыновьи знает. Нет у Доброжира другого разговору, как о своей персоне. Цельными днями он на красу свою любуется в отражения разные, да людям престольного града ходит - показывает. Заглядываются на него девки, уж и матери не раз нашептывали, чтоб сватов засылала. Да только не по нраву Доброжиру красны девицы стольноградские. Просты они ему и не пригожи. О заморской деве все думы его.

Мать повздыхает-повздыхает, буркнет себе под нос: «Девку в помощь себе хотела – получи и распишись».

- Матушка, чего Добрик-то наш разошелся? Наряды новые требует. Неужто, жениться надумал?- в дверь горницы заглянул второй Марьюшкин сынок.- Тогда мне его посаженным быть. А для того дела меч нужон. Из стали заморской, в самом городе Дамаске кованой. Клинок этот таков, что сам врага выбирает и горло режет.- Чиркнул сынок пальцем по горлу и зло оскалился.

Мать запоминает наказ сына, да кивает согласно головой. Будет искать еще и клинок зачарованный, колдовской силой владеющий. Для Путяты, для ее средненького. Как и первенец, уродился на славу и радость матери - богатырем. Южной, горячей кровью красота его цветет. Лицом смугл, волосом, бровями соболиными и глазом черен, белозуб, до резвых скакунов и девиц больно охоч. Горяч и гневлив, в драках и боях на любом оружие он завсегда первый. А уж коли кого не победить правдой, брал хитростью, да подлым приемом. Был за то бит, но и сам бивал супротивников. Чисто русский богатырь.

- Нет в стольном граде и окрест годящей для меня невесты,- снова нахмурил белое аки молоко чело Доброжир.

- Как так нет?! И кто же сгодится тебе, сыночка?- оторопев, так и села на клетчатый баул челночница Марьюшка, услыхав такое прискорбие для ее материнского сердца из уст сына ее любимого.- Неужто из заморья от басурман клятых заведешь себе жинку-нехристя? И царска дочь тож не годна?

- У царя сын, матушка,- проникся интересом Путята.- Слухом полнится, царевич наш - сущий дурачок и вполне за дочь сойдет.

- Царица наша молода, родит еще дочь,- бросила Марьюшка осуждающий погляд на середнего сына.- Как царевна в пору войдет, так и вам час жениться.

От мысли такой оба сына скривили лица и разом фукнули.

- Что царска дочь? Сказывают, царица ряба и косоглаза. Ужо как стараются ее изъян прикрыть белилами заморскими, а все ж все послы заморские твердят, что страшнее нашей царицы нет во всем свете,- кривит губы старшенький. Путята смехом поддерживает брата.- Дочь Кощеева, Жар Птица… Сказывают, краше ее и умнее во всем свете нет. Вот кого в жены хочу. Под стать она мне и умом, и красою.- Гордо выпятил губу Доброжир.- Или Жар Птица или никто!

- Такое невозможно по пгигоде. Во-пегвых, ни одна женщина не может быть и красивой, и умной. Это пготивогечит ее женской сути. Во-втогых, Кощей давно вишел из фегтильного возгаста. Жар Птице осемнадцати нет. Не его дщерь. И он сие знает, так как в собственности имеет чудо чудное, диво дивное, блюдечко, что кажет все, о чем не попросишь,- изрек рыжеватый отрок, проникший в светелку старшего из братьев.- Уж Кощей-то точно пгознал, кто ему удгужил с дочкой кгасавицей. Сказывают, вокгуг его чегтогов частокол из костей и чегепов его недгугов.

Тяжко вздохнула Марья, глядя на грех свой картавящий с видом зело умным, припоминая свое короткое и пьяное позорище. И не лежала душа ее, и не несли ноженьки в то царство басурманское, за три раза по тридевять земель от родимой сторонушки. Но сманила ее кума Настасья, пообещав чудо чудное показать. Обманула. Нет там такого, чего в родной земле не сыскать. Но одно чудо чудное она с собой привезла. Сынка Осмомысла по батюшки Моисеича. На другие имена он отзываться отказывался.

Ее третий сынок против братьев своих не удался совсем. Болезный, тощ телом, рыж волосом, кривоват носом, хитер оком. Весь пошел в отцову породу хитроватых негоциантов. Марьюшка ту породу в глаза не видела, но своего в сыне не признавала. Но и тут не без добра. Как не уродился сын телом, так остер оказался умом. И почитай он один помогал матушке в ее лавке. Без страха оставляла она на его догляд добро заморское, дом и старших сыновей. Знала, что приглядит сын в лучшем виде.

- Может ты, Путятушка, со мной в этот раз?- подняла очи на среднего, перед зерцалом выпады сабелькой делающего, невидимого врага разящего.- Защита бы не помешала ни мне, ни куме Настасье. А ты мир посмотришь, земли другие…

Хотела добавить: «Родину батюшки», да прикусила язык. Сыновья за отцов не спрашивали. Росли дружными. Чего ей сердца им бередить? Дело прошлое и быльем поросло.

- Я бы с превеликим удовольствием, матушка, но скачки у меня,- разводит руками Путята.- Уже и люд на меня, на мой выигрыш заклад бьет. Никак не получится в этот раз.

Взмахнул он острой сабелькой, и воткнулась она аккурат над головой Осмомысла, только успевшего присесть.

- Я с вами могу поехать, матушка,- подал голос ее младшенький, сдув с чела отрезанный сабелькою рыжий локон.

Улыбнулась сыну-помощнику Марьюшка. Потеплело на сердце материнском. И простила уже в который раз хитрость его батюшке, объегорившем ее на товаре, но подавившем сынка-сокровище.

- А кто же на хозяйстве, Осмомыслушка, в лавке присмотрит и за братьями? Ты мне тут нужон,- качает головой Марья, а сама смотрит на сыновьи ручки тонкие, кои век сум переметных и котомок тяжких не тягали.

С тяжелым сердцем в этот раз собиралась Марьюшка в дальний путь. Не на месте вещун-сердце материнское. Бьется заполошно, точно чует беду. Но не послушалась сердца женщина, собрала сумы с товарами, злато-серебро припрятала и отправилась на челнах в далекое плавание.

Наменяла она в землях заморского товару в три больше, со знатной прибылью. Нашла и зеркало, что старшенький ее Доброжирушка заказал. И тканей заморских для него на наряд не хуже царского. И клинок нашла из адамаской стали, что режет падающее перо лебяжье для Путяты. Вот только не может сыскать заказ младшенького сына.

Заказал ее сынок рейсфедер какой-то. Очень необходимая вещь для него. Собрался Осмомысл перестраивать дом отчий. Возжелал поставить терем, коему боярский не чета. Мать сыну головастому не перечит, пусть дитя тешится, лишь бы не плакало. То слово дивное записала дважды и на ладони, и на бумажке, в кою серебряные гривны завернуты и надежно припрятаны. Но нет такой хитрой штуки нигде. Все Царьградские базары, все лавки исходила, испросила.

«Не видали, не слыхали и знать не знаем»,- был ей везде один ответ.

- Ну что, кума Настасья, останется мой меньшой без гостинчика заветного.- Взопрев от поисков рейсфедера окаянного, присела Марья на приступок домины каменной, зело обширной ажно в два поверха.- Уж как искала-бегала, но нет такого.

- Себя казни, голуба моя, раз не схотела ты басурманские захухри гутаперчевы глядеть, к страстям зело располагающие видами своими обширными. Гаремными одалисками лично одобренные и опробованные на падишахах своих. Может среди них и нашелся бы рейсфедер. Люди ведающие про разное нас туда послали. Все и в одно место.

Любовалась Марьюшка на окна каменных домин цветным стеклом украшенные, а от слов кумы ажно закашлялась. Вспомнила скитания свои тяжкие и захухри басурманские бесстыжие, на показ и продажу честному люду выставленные, и закраснелась, аки маков цвет. Окрайний раз так алела, когда девкой молодой согласилась подружайку свою выручить, Настасью, куму теперешнюю. Замест нее на речку пошлендала выполоскать белье. У той рана на руке загноилась.

И аккурат попала на личную стражу царя батюшки. Млады гвардейцы пыль дорожную с себя и скакунов своих смывали, поскидав портки казенные. Ей бы бечь оттудова, лапти теряя. Да залюбовалась девка, и было на что. Отборные молодцы, волос в волос, голос в голос, собранные по всему государству по приказу царя. Куда там захухрям заморским против природной силушки могутных богатырей. За подглядыванием была она поймана одним из красавцев и ознакомлена подробно с той самой «девичьей погибелью», о которой в песнях душестрадательных поется.

Утром оседлали лихие молодцы коней и только их и видели. Оставил после себя красавец Пересвет добру память о жаркой ночи в сердце женском и подарочек, сынка Доброжирушку.

Подвела ее тогда кума, и сейчас на непотребство толкает. В поисках рейсфедера в такую лавку завела Настасья, где Мария едва не лишилась сознания. Срамота, что честной люд в портках да под подолами прячет, тут на всеобщее обозрение выставлена. А куме что, только посмеивается, да припоминает Марьюшке ее дурость давнюю. Было дело по младости и глупости. Уж казнила себя Марья, да былого не воротишь.

Поддавшись уговорам кумы, согласилась она посмотреть танцоров заморских, в Царьграде выступающих. Расселись они с кумой по диванам шелковым. Кума кальяны курит и Марье предлагает. Марьюшка думала от хвори это, боли головной и соглашается. Задурил тот кальян голову, боль прошла, в сон клонить начало, а перед ними уже парень молодой красоты неписаной в одних шальварах шелковых вытанцовывает непотребное, аки змей искусительный гнется. Кудри чернее ночи по плечам разметались, глаза огнем горят, белозубо улыбается одной Марье та «девичья погибель». И разумеет это Марьюшка, но не соромно ей, а смешно зело. Смеется, да в ладоши хлопает, уж больно по нраву ей танец принца заморского.

«Наши-то мужики-деревенщина и рядом не стояли-притопывали»,- себе думает.

Улыбнулся черноглазый красавец белозубо, протянул ей руку, она подала свою и точно в омут провалилась глаз колдовских черных. Через положенный срок принесла она черноглазого Путяту - сынка середнего.

Зареклась с тех пор Марья куму слушать, да сладкие вина заморские кушать, но слаба натура бабья до красы заморской оказалась, и оказия вышла, зарок свой забыла. Свела кума Настасья ее с купцом одним, зело чудным на речь и хитрым на глаз. Заболтал ее негоциант волоокой и меднокудрый, закидал речами хвалебными, любуясь на красу женскую, русскую, что по всему миру славится. А много ли надо женщине, что без мужнего плеча крепкого, да без ласкового слова весь век прожила. Соблазнилась она на речи сладкие, льстивые и получила Осмомыслушку сынка младшего.

С тех пор Марьюшка обходила десятою дорогою все соблазны мирские. И в лавке этой срамной, куда кума ее затащила, Марья, лишь глаза пучила на такое непотребство. Не стерпела душа ее такого над собой поругания. Путаясь в подоле, скорее стрелы вылетела на улицу и бёгла, покуда не выдохлась. Едва кума ее настигла.

- Что пригорюнились, красавицы? – к ним с участливым видом наклонилась женщина молода и волосом рыжа, но така размалевана, точно кринки в лавке у горшечника.

Марьюшка рот раззявила, глаз выпучила, глядючи на одежи басурманские, зело бестыжие на ней. Не прятали те одежи газовые ни одного срамного места на теле, а только интерес разжигали в поглядах мужиков и парней мимо проходящих. Много всякого повидала Марья в поездки свои челночные, но такое видела впервые. А кума ничего, подбоченилась, хоча сперва тож пасть-то раззявила, да с губ сронила пирог с яйцом у лотошника купленный на радость гулубям-птицам.

- Ищем мы, добрая женщина,- начала речь кума на языке басурманском, коей самую малость понимала и Марьюшка,- неведому вещь. Крестник мой заказал в подарок. Рейсфедер называется. Вам не встречалося где похожее?

Девица улыбнулась густо крашеными губами и закивала:

- Приводите сыночка ко мне. Сделаю ему рейсфедер,- облизнула она губы алые и добавила, голос понизив до шепота:- Обещаю, он доволен останется.

Марья-то закивала, конечно. Она и думала взять в наступну поездку Осмомыслушку. И чего не показать его доброй женщине, хоть и с виду чудной. Чай не испугается телес девичьих под газовой тканиной. Он парень в возрасте, хоть и не видный, но с девками давно пора хороводиться. Да не замечала Марьюшка за ним прыти молодецкой. На Путяту девки жаловались - больно руки распускает. И Доброжирушка от брата не отставал. А меньшенький, за коего сердце-то больше всего болело, все глаз сушил над книгами, коих куповал, почтитай, кожный ярмарок.

- А может вы с нами скатаетесь?- кума не отставала, напирая.- Уж больно просил сынок у мамани рейсфедер. Так ему нужон, что дело встало у него и стоит. Кума, скажи?

- Не движется дело,- подтвердила Марьюшка слова кумы своей, вспомнив сетования Осмомысла.

- Понимаю, что стоит,- закивала молодица.- Я бы с радостью. Но запрет у нас на выезд в страны заморские. И когда снимут тот запрет – не ведомо.

Поохали бабы, побранили законы не людские и вернулись в гавань, где ужо их добро, сгруженное в трюмы больших челнов, стерегли нанятые молодцы. Разошлись по своим клетям, да спать завалились. В морской дороге это первейшее дело. Спишь себе, а время проходит, минуты летят, точно птицы перелетные. Только тут были, и уже след простыл.

Надеялись Марья с кумой, что этот случай, как и все попередние, обойдет их беда-кручина стороной, да зря. Только отошли оне от Царьграда, как разыгралась на море-окияне страшная буря…

Ветер паруса рвет и челноки точно скорлупки малые с волны на волну перебрасывает. Сам подводный царь забавляется. Плачет кума, и Марьюшка плачет, но еще молитвы шепчет. Просит богородицу-заступницу сберечь ее душу. Не за себя боязно, за деток. Куме-то что, у ней дочки. Девки пригожие да рукастые тринадцати и четырнадцати годов. Таки не пропадут. А у Марьюшки сыночки. Старшенькому всего-то двадцать второй пошел. Дитя совсем. Как они, не пристроенные, без ее догляду останутся. Ведь пропадут соколики. Худые люди оберут, объегорят. И так без батьки росли, теперь и без матери. Сиротами круглыми по миру пойдут.

Плачет-горюет мать, рвет сердце не за себя за свою кровинушку.

Челнок, что перышко, кидает вверх-вниз. Воет волчицей дикой ветер за дверью. Громом падающих камней перекатываются волны через всю посудину. И в дверь волна рвется-бьется, рычит раненым зверем, впустить требует. Кума Настасья подперла дверь большим сундуком кованым. Не пущает природу-стихию. И откуда токмо силы взялись. С перепугу, видать. Но чует она, смерь ужо близко. Обняла Марьюшку и каяться начала. Как поросенка ее лучшего окормила травой горькой, и тот околел. Как дважды подпалить ее лавочку пыталась, да то кресало икры не давало, то дождь портил, то солома отсырела и не бралась огнем. Как оговорила перед людом честным ее саму, обозвав трупердой негодящей.

Марьюшка слушала, ушам своим не верючи. Ее подружайка близкая, вдовушка-сирота и такое непотребство ей причиняла. Она и про бурю забыла. И не кидало бы челн, не держись она, то вцепилась в Настасьины космы и проредила их как след за такие-то паскудства.

- И пошто мне такие от тебя приветы? Где я тебе, кумушка, дорогу перебежала?- орала Марья, не злости ради, а чтоб вой ветра перекрыть.- Али я тебя чем обидела? Всегда привечала и тебя, и голубок твоих. Али сыновья мои твоих дочек забижали?

Тут Марья была уверена в своих соколиках. Строго настрого запретила им даже смотреть в сторону Настасьиных дочек.

- Старшей моей Рогнеде уж больно люб твой Доброжир,- громко вопит ей в ухо Настасья.- Что ж ты кума сватов все не шлешь? Девке уже пятнадцатый идет – заневестилась.

- Так не люба она Доброжирушке! Сынок мой хочет жениться на Кощеевой дочке!- в ответку рвет глотку Марьюшка.- Жар Птица ему люба. Уж как люба, что на других не глядит.

От грохота и треска ломающейся двери оглохли бабы. Криками своими да склоками царя морского достали, видать. Горько-соленой ледяной волной ослепило их, подхватило обеих и потащило вон. Волна, точно лапа звериная, швырнула их за борт, оставив тонуть в пучине морской. Ни та, ни другая рук так и не разжали для спасения. Долго ли коротко ли швыряли их волны, но не пришел, видно, их срок на Суд Божий явиться, или царь морской не схотел Марью да Настасью в свиту свою. Токмо выбросило обеих на песок острова необитаемого, посередь моря-окияна лежачего.

Пришли бабоньки в себя от жажды сильной, иссушившей нахлебавшееся воды и горящее гиеной огненной нутро.

- Где это мы?- поднялась Марья, оглядывая окрест, да приглаживая жесткий от воды волос.

- Земля чужая,- пересыпая из руки в руку песок жемчужный, отвечает кума.- Нет такого песку в землях наших. Уж больно мягок да бел. Только у царя таким дорожки посыпать.

- Твоя правда. Токмо без толку неча сидеть. Надо людей искать, да выбираться отсюдова,- командует себе и куме Марьюшка.

- А я бы сидела и сидела. Хорошо. Вода теплая. Песок, что твоя перина, мяконький.

Стаскивает кума с себя сарафан и сапоги сафьяновы. Да в чем мать родила в волны кидается.

Жарко, парко Марье. Во рту сушь, губы, точно листы прошлогодни сухи, едва шевелятся. По телу белому пот ручьем льет, платье мокро и липнет к ногам. Сапоги свои она утопила. Песок горяч обжигает ноги белые к жару непривычные. А кума себе резвится, плещется, гогочет радостная, что русалка, нежить поганая, в лунную ночь.

Страшно Марье в месте безлюдном, незнакомом, с кумою ополоумевшей.

- Куму зачаровало. Заколдовано место,- испуганно оглядывается в поисках креста, да мелко крестится Марья.- Вылезай, Настасья, время идти нам,- зовет ее, да никак не дозовется. Не разумеет ее кума. Плещется, точно дитя неразумное.

- Да скидывай ты тряпье свое, да обмойся! Вода, что парное молоко,- кричит кума и ныряет, сверкает телесами бесстыжими.

- Дома дети ждут, а ты туточа точно нежить поганая ныряния соромные устроила,- стыдит куму Марья, да из волос и сарафана воду выжимает.- Не вылезешь тотчас – без тебя уйду и помирай одна.

Как за детей услышала кума – опомнилась. Вышла из вод тиха, молчалива и глаза в песок. Оделась и быстрее Марьи в сторону деревьев зашагала, загребая босыми ногами песок.

- Спасибо, Марья. Бесовское сие место,- пролепетала кума и перекрестилась кума от страху сафьяновыми сапогами.- Зачаровано. Так и тянет растянуться на песке, да косточки свои погреть.

- Верно, Настасья, верно,- поддакивает Марья, да спешит уйти подальше от взморья.

- А тебя и не взяло,- дивуется кума.- Неужто не хотелось окунуться в воды морские?

- Накупалась я, Настасья, на жизть вперед. Мутит и воротит меня от моря-окияна. Ежели выберемся, не стану больше челночить. Вот те крест, что завяжу.- Оглянулась Марья, ища кресты золотые, не углядевши, так перекрестилась.- Буря эта окаянная – знак мне, что пора на покой.

- Кто ж за тебя челночить пойдет?- качает головой кума, руками листы раздвигая заморских дивных дерев.

Марья глядит на лес и дивуется. Ни сосен, ни берез в нем нет, а только чудные дерева, в которых широкий лист на верхушке, на самой маковке собран. А под листом плоды разные, да больно чудные.

- Чудны каки,- дивуется кума на дары чужого леса.- Одне как репа желты, токмо длинны и сладки. Други вроде орехов волохатых. Видала я такие на базарах в Царьграде, да испужалась куповать.

- Ежели людей не найдем, так до скончания веку будешь их вкушать.

Марья вперед спешит, торопиться дотемна выйти к людскому селению. А в думках сказ одного моряка бывалого за мужика, душу грешную, прожившего на острове сам друг без малого два десятка лет. Страшно Марье. А ну как и они с кумой на такой остров попали. Свербит ей поделиться с Настасьей думкою, но жалеет ее, не пужает раньше времени. Сама думку гонит, а та, точно кошка поганая, назад лезет.

- Марья, гляди, там горит, точно зарево,- тычет перстом в сторону кума.- Не лес, горит. А точно в окошке кто лучину зажег.

Очнулась от тяжких дум Марьюшка, вгляделась. И верно, мерцает среди дерев огонечек. То тускнет, то ярче разгорается. Точно заманивает глупых, уставших бабенок.

- И хочется, и колется, и мама не велит,- прошептала кума, со страху прижавшись к Марье.

- Тьфу на тебя, кума! Накаркаешь еще!- в сердцах сплюнула Марья.- Вечно ты об одном. А ну, как там разбойное логово. Будет тебе утех на всю ночь. И моей голове с твоей пропадать.

- Молчу, молчу,- притихла кума, прикусив болтливый язык.- Чего делать-то будем?

Огонек мерцает, да так приветливо, точно в доме родном, родительском. И не страшно Марье, а любопытно лишь.

- Глянем, кума. Двум смертям не бывать, а одной не миновать,- храбриться перед кумой Марьюшка, присказки припоминает.

Глянула на темнеющее небо Челночница, повела плечами усталыми, выбрала сук покрепче и шагнула в сторону огонька зазывного. Следом кума семенит, бормочет про себя молитвы и крестами осеняется.

Торопятся бабоньки, ноги сбивают, а огонек ближе ни на шаг не приблизился. Марья уж упрела вся, кума дородная рядом стонет, а зарево все вдали маячит и манит к себе.

- Уф, сил моих нет никаких,- Марья согнулась, уперлась в колени, дыша как лошадь загнанная.

- Колдовство это, Манька. Огонек начарованный колдуном злым,- бормочет кума да всхлипывает.- Ох, пропали мы, голуба моя! Не увидеть мне дочек своих, а тебе твоих соколиков. Наказывает нас судьбинушка, да за каки грехи-то-о-о…- волком завыла кума,- детушки-то сиротами останутся-а-а...

И Марья запричитала бы, куме подвывая, да отдышаться все не может. И супротивное воле чужой внутри ее заставляет дальше идти-двигаться, с судьбою, что крест на них поставила, упрямством мериться.

- Не померли еще - не хорони,- остудила она куму словом гневным.- Вернемся мы к детям. Я не я буду, а увижу своих соколят, сыночков своих любимых.

И только сказала она эти слова, как потемнело все перед глазами и дернуло Марью с такой силой, что на ногах не устоять. Зажмурилась она со страху и прощаться стала с деточками, да прощения просить мысленно у всех, кого помнила. Так и провалилась в тьму-тьмущую.

Очнулась от ароматов сладких да птичьего дивного щебета. Повела окрест себя взором опасливым. В незнакомых палатах она. А палаты те царских-то куда богаче. Высоки палаты, стены цветами и зверьем неведомым разрисованы, да златом-серебром расписаны. Шкафы-то все резные из драгоценного дерева, а в них посуда заморская, тонкая, златом расписанная. Кубки и чарки серебряные. Посуда из стекла граненного, в злато оправленная, в гранях узорных радуга заблудилась. От такой красы глаз не отвесть. И Марья-то рот раскрыла, дивясь на богатство такое.

Повела Челночница рукой по ковру пушистому, точно кота любимого поласкала. Мягко да лоскотно. Есть и у нее такие. Марья их на половицы не стелет, на стены не вешает, бережет сынам любимым в приданое.

Поднялась на ноги и соромно ей стало, что одежей мокрой в песке вымаранной попортила хозяйски сокровища. Ну да делать нечего. Коль пустили на порог, то и така мила.

Ходит Марья по хоромам, во все углы заглядывает – хозяев ищет. Красотой любуется, богатству завидует. Большие у хозяев горницы, а все чисто-прибрано, но ни одной души живой не видать. Уж из сил выбилась. Ночь цельную в море буря полоскала, потом солнышко нещадно палило, а во рту маковой росинки не было, и нет. За глоток водицы студеной, колодезной Марьюшка бы и душу сейчас продала. Ноги-то подгибаются, руки трясутся у страдалицы. Перед глазами круги цветные скачут. Вот-вот отдаст богу душу.

Идет, уже и сама не видит куда. Не глядя толкнула малую дверку, на узорной стене неприметную. Вошла в махоньку горницу, разительно от других отличающуюся. Огляделась, удивленно подняла брови соболиные, на чудную обстановку глядючи. И куда вся усталость подевалась…

Стол большой посреди, на нем с десяток свечек в малый поставец собраны. Множество пергаменту разбросано и пустых листов, и с записями, и карты мореходные промеж них есть. Перья гусиные и лебединые торчат из серебряных чернильниц. А других предметов Марья не знает, и названия их не ведает. Дивуется Челночница, одной рукой стекло увеличительно крутит, другой рукой бархатну зелену коробочку к себе тянет. Любопытно ей глянуть, что внутри за украшения. Открыла и обмерла. Не украшения там, а чудные штуки рядками умело уложены. И дивно ей, к чему хозяевам такое. Какая с этих штук корысть. Одне, что с иглами колючими на концах, ей не понравились. Схватила Марья не колючую, крутит в пальцах, да прикидывает, к чему такое в доме приспособить можно. Был бы рядом Осмомыслушка, подсказал бы. Меньшенький в штуках заморских зело добре понимал, как сама Марьюшка в шелках. А в ее шелках дочки царские и боярские на приемах щеголяли.

- Как ты, смертная, посмела украсть рейсфедер мой, профессора подарок! Еще и сломала, поди!- взревело вдруг страшным голосом.- Радость моя в той готовальне. Смотрю на нее, пальцами циркули перебираю, вспоминаю молодость свою, студенчество беззаботное. Ворвалась в дом, натоптала по помытому, радости единственной лишила! Ответишь за то, гостья незваная!

Взметнулись вверх шелковы шторы златотканые, и выступило вперед… чудище жуткое. Тело сгорблено, горб в черный балахон прячется, волос не чесан и сбит так, что не прочесать более, лицо бледно, глаз горит алым, аки у кровопийцы. Губы синие трясутся. Худые руки с когтями длиннющими к Марьиному горлу тянутся.

Испужалась Марья, попятилась, осеняя себя крестом святым. Желанный рейсфедер к груди прижимает, но вертать его чудищу и не думает.

- Я же не для себя. Я для сыночки меньшего, любимого Осмомысла,- сжала крепче в деснице желанный подарок Марья.

- Для меньшего сына, говоришь?- задумавшись, молвило чудище да руки с когтями опустило.- А сколько их у тебя?

- Трое,- не перечит, отвечает как есть Марьюшка.- Доброжир, Путята и Осмомысл. Старшому двадцать второй годок. Самому меньшому осемнадцать. Дети совсем.

- Ладно. Забирай рейсфедер. Отвези его сыну, как обещалась.- От этих слов у Марьи от сердца отлегло, а от следующих вновь захололо.- Но не просто так я отдаю тебе готовальню, сердцу моему любую. Пусть один из твоих сыновей вернется ко мне. Ему здесь будет и почет, и уважение. Сама видела мои богатства. А его не обижу. Одарю по-царски. Но челядь моя разбежалась. Печь пироги, чинить порты рваные и мести хоромы самому придется. Я, бизнеследи, или баба со стальными «бубенцами», по-вашему, мне работой по дому, конями и охраной заниматься некогда. Но если не согласятся твои сыны ко мне явиться, сама ко мне вернешься. На утренней зорьке. Я за тобой пришлю лодью летучую.

Пообещала Марьюшка, что исполнит желание чудища. И через миг, что и моргнуть не успела, появилась в гавани. А туда как раз причаливали челны чудом в буре уцелевшие, полные ее товару иноземного. Рядом кума стоит на коленях, целует родную землю и слезы по щекам размазывает. Радуется, что жива и целехонька домой вернулась. Кабы знала какой ценой – белугой бы ревела.

Радости было дома. Сыны не нарадуются материным подаркам. Особливо младшенький рад. Бархатну коробочку, подарок чудища, из рук не выпускает, не налюбуется. От радости улыбается, плечи расправил, даже краше стал. Только Марьюшка печальна сидит, кручина-тоска ее точит. Не взяли в голову сыновья, разбирая подарки долгожданные, рассказ про остров дивный и обещание чудищу. Но не о том болит сердце материнское. Любуется на соколиков своих и прикидывает, на кого оставить сынов, чтобы не сбились с пути и добрые люди из них получились.

- Горе мне сыны мои,- вздохнула тяжко Марьюшка, позабывшись.- Вертаться мне взад к чудищу на утренней зорьке. Только…

И замолчала. Не их это крест – ее. Она мать, ей и нести.

- Что маманя? Говори,- поторопил ее Доброжир.- Како тако чудище?

Интересно ему за приключение все узнать. Жалеет, что отказался с матушкой плыть – такое приключение пропустил. А слез материнских, лица ее печального точно вовсе не замечает. Не сердце у старшенького, а льдинка холодная.

- Много дивных мест есть за морем. Есть и остров, где чудище живет. Богато живет, не бедствует. Была я там, палаты златом-серебром отделанные глядела, чудище то видела,- ведет рассказ Марьюшка, но о главном молчит.- Много у него всяких сокровищ дивных, каких более негде не сыщешь. Не хотело оно меня отпускать, да сжалилось. Дало час проститься с вами.

Замолчала Марьюшка, а сыны открыв рты сидят, слушают и хмурятся. Не по нраву им речи матери. Подвох чуют.

- Чудище поставило условие?- догадался Осмомысл.- Какое, матушка?

- Никакое. Не было такого. Спите спокойно, сыны мои. Завтра пришлет за мной чудище лодью летучую. За вами же пока вы в пору войдете, присмотрит Настасья. На тебя, Осмомысл, у меня особая надежда. Придется тебе, сынок, заниматься семейным делом,- потрепала она кудри медные, улыбнулась печально и ушла, чтоб в одиночестве погоревать и не терзать кручиной сердца детей любимых.

Не стали перечить матери сыновья. Подождали, пока стукнет за нею дверь, и сели совет держать.

- Не вегю я матушке. Скгывает от нас пгавду о чудище,- сощурил кари очи меньшой.- Жалеет нас, точно мы малые и защитить себя не в состоянии.

- Я тоже того мнения,- кивнул Путята, согласный с разумным доводом брата.- Что скажешь, Добрик?

Толкнул Путята брата под бок. Тот охнул, очнувшись, потер ушибленное место. Захлопал длинными, по-девичьи красивыми ресницами.

- А, чего?- Доброжир задремал и уже видел себя в обновах обнимающим красавицу Жар Птицу.

Понял Осмомысл, что ему, как самому разумному, решать. Обвел братьев взглядом соколиным. Сильны его братья, с виду богатыри могутные. Выкормила, выпоила их матушка, своего живота не жалеючи. Долго Марья прикрывала их от бед-невзгод, растила-холила, да на прикрасы и забавы серебряные гривны отсыпала не жалеючи. Пора бы им отплатить ей сторицей за заботушку и любовь преданную.

- Я думаю, нам надо самим к тому чудищу ехать и газбигаться во всем,- предложил младший из братьев.

- Верно. Я ему голову чик… И нет больше чудища поганого,- вытянув любимый клинок, матерью из Дамаска привезенный, молвил Путята.- Не бабье дело с чудищами воевать. Добрик, собирайся! Едем чудище воевать!

Путята ажно загорелся весь. Когда еще такой случай выпадет настоящее чудище победить и со славою, и его главою рубленною домой вернуться. Преподнести голову царю-батюшке в подарок. Царь тут же сделает его главным воеводою на зависть всем.

- Чего это?- вытаращил на брата очи старшой.- Какое чудище? Я и меча-то в руках ужо лет десять как не держал.

- Вот и вспомнишь,- махнул сабелькой на брата Путята.- Собирайтесь браты. А ты…- он ткнул пальцем в Осмомысла,- подарок тот верни. Пущай чудище им подавится. Нету у него души, чтоб из-за коробочки пустяшной женщину в летах, мать семейства, так мытарить. Смерть ему за такое надругательство.

На том браты и порешили. Доброжир еще мялся, припоминая братьям за наряды, что лежат по сундукам не ношены, и «Красу стольного града», но Путята пригрозил кулаком с пивную кружку размером и старшой смирился. У брата рука тяжелая, а Доброжир своей красою дорожил.

Подперли они дверь материнской светелки, собрали сумы дорожные и уселись ждать лодью, обещанную чудищем. Доброжир разоделся в самое красивое, что в сундуках нашел, зевал, да кудри начесывал, чтоб блестели ярче.

Путята озброился серьезно, увешался саблями-ятаганами, точно на войну с самим ханом степным собрался. Хмурил средний брат смоляную бровь и меч точил, мысленно чудище на куски режучи.

Осмомысл взял только коробочку-готовальню, подарок чудища, и спал, решив, утро вечера мудренее.

Едва солнышко показало край золотого блина, как явилась прямо перед их окнами лодья, богато изукрашенная каменьями самоцветными. Ни парусов на ней нет, ни крыл птичьих, но висит в воздухе – не шелохнется.

Первым влез Путята охочий до всякого чуда и самый смелый из братьев. По-хозяйски прошелся туда-сюда, попрыгал на месте, испытывая летучий корабль на прочность. Следом влез Доброжир. Да и осел у борта. Коленки у него тряслись, в глазах темнело, но приметив насмешку брата в глазах, выпрямился и приосанился. Осмомысл перелетел соколом, перекрестил себя, по-хозяйски прикрыл окошко в светлицу и проговорил:

- В добгый путь.

Сорвался корабль с места, точно перышко ветер подхватил. У братьев дух захватило. Лодья-то вверх подымается ближе к солнцу жаркому, а терема и дерева все мельче и мельче кажутся. А вскоре и сам стольный град стал размером с букашечку. Только ахи богатырей со всех сторон слышны, да вскрики громкие. Но не тормозит лодья, не дает разглядеть предметно, несется вперед и несет богатырей к чудищу на расправу. Через море-окиян уже в ночи летели. Сморило богатырей, улеглись рядком и захрапели во всю богатырскую моченьку.

Разбудил их звонкий голос на зорьке:

- Здоровы будьте, гостюшки дорогие!

Разлепили парни очи и диву даются. Стоит перед ними девица красы неписаной. Руса коса ниже пояса, во лбу звезда горит, по алому шелковому сарафану цветы лазоревы цветут. Как увидала, что богатыри проснулись, скромно потупилась. На щеках алый румянец вспыхнул.

- Здорова будь, девица красная!- в голос гаркнули Путята и Доброжир.

Изумились парни зело прекрасному виду гостьи заморской, но и дело свое помнят.

- Спасибо за привет, токмо мы пришли с чудищем толковать,- начал Путята, как самый смелый.- Ты, краса, не ведаешь, где поганое прячется? Ужо я ему!- погрозил он кулаком.- Что это за дело женщину в летах почтенных забижать? Не накормило, не напоило, не приветило, а угозу творит!

Путята выхватил сабельку заморскую в самом Дамаске кованную и пригрозил палатам белокаменным прямо в цветные окошечки.

- Совсем уже чудищи распоясались!- вторит брату Доброжир.- На пожилых людей кидаются. Что им молодцев мало? Так вот они мы – явились, не запылились.

Доброжир стряхнул невидимую пылинку с рукава богатого кафтана. Девица улыбаться перестала и с лица спала. Бледна сделалась, точно первый снег.

Вперед братьев выступил Осмомысл. Поцеловал руку у девицы пригожей на заморский манер и мягко проворковал, аки горлица:

- Вот подагочек хочу вегнуть хозяину,- он протянул бархатну коробочку девице.- Спасибо ему великодушное, но не пгигодилось. На глаз начегтил-отмегил. Нам бы с хозяином палат этих потолковать.

Девица рукава шитые златой нитью и жемчугом теребит нервно, коробочку забирать не торопится, еще пуще рдеют щеки цветом маковым. Губы алые кусает, брови черные хмурит, очи голубые прячет. В полном смятении пребывает.

- Я… оно. Мой это подарок. Но не чудище я! Просто заработалась, месяца конец, проект сдаем срочный – мост Калинов реконструируем. Коллектив у нас тяжелый подобрался: Лыбедь Перелетная, по осени махнула крылом и за море умчалася; Рак-На-горе-Свистунович; да Щука-по-ее-велению-вынь-да-положь. Ох, тяжко с ними замечания по проектам согласовывать. Кожный свое видит, да в свою сторону тянет,- она вздохнула тяжко и жалостно.

Видит девица, заскучали молодцы, зевают, да почесываются. Поняла мужские думки не сложные. Ратного бою не предвидится, за столы с яствами не приглашают, а к умным разговорам оне не сподручны. Вовек тех разговоров не вели, и впредь не собираются. Только меньшой внимательно слушает, да кивает сочувственно. Тот, что готовальню вернул. Видать, разумеет, к чему эта коробочка назначена. Глядя в его очи карие, пожалиласьдевица-краса:

- Я на одном кофе, уже месяц не сплю, вот и испужала вашу матушку. За что прощения прошу,- смущенно развела руками.- Я, Василиса Премудрая, Кощеева дочка старшая.

- И сколько вас дочек Кощеевых?- со своим интересом подкатил Доброжир, решив выспросить за любую ему Жар Птицу.

- Трое нас. Средняя сестра моя Василиса Прекрасная. Ну как прекрасная… Разгневала батюшку, теперь лягухой хладной скачет. Батюшка назначил злое наказание, кто из молодцев поцелует, не побрезгует, тот чары снимет. И будет ему жена верная. Да не ходят дураки больше по болотам. Все больше медами хмельными упившись на безлошадных тарантайках катаются, да лбами сшибаются. Тьму люду давят честного, безвинного.

На младшую дочь батюшка особо осерчал. Имя ее стер, в Жар Птицу за непокорство обратил. И снимет с нее заклятие тот, кто ее жара не побоится, у кого сердце - кусок льда. Но такие молодцы в дорогие наряды одетые по высоким теремам сидят, да в блюдца с яблочками глядят или на коврах-самолетах в заморские страны летают. А Жар Птице из райского сада ходу нет. Только явится среди людей: то на перья-сувериры растащить пытаются, то дураки водою тушат.

Стоят молодцы, слушают, любуются на красу девичью. Уж и позабыли, что воевать пришли. А Василиса все на Осмомысла поглядывает. По сердцу пришлись ей слова ласковые.

- А не изволите, богатыри, в баньке попариться, пока я на стол соберу,- вспомнила Василиса, как гостей привечать надо.

- Отчего ж не попариться, коли банька добре протоплена,- выступил вперед Доброжир. – Это мы завсегда согласные.

За ним брат его, Путята, сабельку востру прячет, кушак развязывает, да оглядывается. Ищет глазом дымок над крышею.

- Банька с дороги – самое оно,- поддакивает брату.- С березовым веником, да в парилочку,- мечтательно тянет Путята.- Кваску не забудь принести, хозяюшка. После баньки квас - самое лучшее дело.

- Помочь вам в чем, Василиса Кощеевна?- молвил Осмомысл, оттеснив братьев за спину.- Я могу и с пгоектом помочь, и дгова наколоть, и гепу, и бгюкву на похлебку мелко настгугать. Я матушке завсегда помогал по хозяйству. Обучены мы.

Зело по душе ему пришлась красавица и разумница. А еще хотелось, конечно, в проекте по реконструкции моста поучаствовать. Своей анженерной мыслею блеснуть и показать, что русский богатырь Осмомысл Моисеич не только задним умом крепок. За новый мост Навий царь Чернобог, как положено, оплату обещал. И не малую. Для него зело важно, чтоб дураки не лезли в Навь. Кто за секретами ворожбы темной, кто за невестами да женихами. Все ж знают, что нет ничего страшнее идейного дурака.

Хотела своенравная Василиса сказать поперек, мол, не топлена банька, и дрова не рублены. Вам, богатырям, могутным, работы на наперсточек, а ей день убить, хорошо не покалечиться. Не привыкли руки девичьи к топорам и секирам. Да прикусила язычок, вспомнив горькую судьбинушку сестриц своих. Те тоже много чего батюшке казали. И по делу больше. И чем это для них кончилось? Одна птицей летает, другая жабой скачет. И ни мужей у них, ни семей. У батюшки в саду яблоки молодильные зреют, и довеку с ними можно красавицей оставаться. Но беда пришла, откуда не ждали. Нонче мужик-богатырь не тот уже. Вон подружайка ее, богатырка Синеглазка, за Ивана-царевича вышла. Теперь на ней вся работа и хлопот домашний, а он Змея Горыныча воевать готовится. Уж десятый год пошел. Змей-то поди сдох уже, не дождался богатыря. А Иван цельный день упражняется и мечи затачивает. Армию свою собрал, Дружину Ратников Княжеских. Сокращенно «ДуРаКи». Так на кольчугах начертано. День мечами машут, ночь гуляют. А бабы за них в поле пашут. И на любой упрек один у них ответ: «Вдруг война, а я уставший».

Но и не без добра, конечно. У Синеглазки уже двое детушек: сынок и доченька при отце-батюшке растут. А батюшка для воспитания отроков – зело важно.

Представила она своих сынов с глазами карими и умными, как у Осмомысла. И сама своих думок смутилась. Ведь и не сватался, а она уже замечталась.

Решила покориться Василисушка, смолчать. Поблагодарила Осмомысла ласково, а себе на заметку взяла его рвение. Ведь недаром она Премудрою звалась. Отвела она братьев в баньку. Выдала веники и жбан квасу, а сама побежала сестриц кликать, помогать на стол собирать. Явилась Жар Птица и с собой лягушку принесла в кошелочке. Обернулись они красными девицами и захлопотали, стараясь удивить гостей заморских, молодцев добрых, своими яствами, да уменьями.

На запахи яств тех явились богатыри в палаты белокаменные, златом-серебром, каменьями узорно украшенные. Дивуются на красу и богатство, а их уже стол накрытый встречает, да три красавицы. Одна другой краше.

Пируют оне день, пируют другой, а девицы им только подкладывают, вино подливают, да про житье-бытье в стольном граде расспрашивают.

Жар Птица пеньем райским слух услаждает, да на Доброжира ласково поглядывает. Тот и про зеркальце свое заветное забыл, и про кудри свои русые, так хороша Жар Птица. И девицей хороша, и огненной птицей. Во всем мире ни у кого такой нет. Решил - его будет.

Василисе Прекрасной черные глаза Путяты дышать спокойно не дают. Решила она взять молодца танцами, что одалиски гаремные падишахам выплясывают в газах прозрачных тела не скрывающих, а иные и с саблями горящими. Покорила оне теми саблями сердце Путяты. Не может он есть и пить, все ему красавица мерещится, что ловко клинки, объятые пламенем, ловит.

А старшая из сестер давно с Осмомыслом заперлась в горенке, да тем самым рейсфедером доделывают в четыре руки проект моста Калинова.

На третий день созрели богатыри. Видят, дочки Кощеевы примилые и приласковые, все у них в руках горит. Чего еще ждать, да по свету искать, когда вот она - судьбинушка. Сватов засылать пора. Но сначала маменьке родной на поклон и за благословением.

Слов нет описать, что случилось с Марьюшкой, когда поутру не нашла она сынов своих, соколиков. Решила, что обмануло чудище и забрало их замест нее. И не кинешься следом. Знать бы, куда плыть – уже бы домчала и спасла. Так рыдала она три дня и три ночи, а на четвертой зорьке явились ее соколики живые и невредимые. Да не одни, а с невестами. И какими невестами – дочерьми самого Кощея.

Собрался весь люд стольноградский пировать. Три дня здравницы поднимали. За богатырей – сынов Марьюшкиных, за красавиц дочерей Кощеевых, за царя-батюшку и за землю родимую. Кончилось все соревнованием, чтобы драк и смертей избежать.

«Красою стольного града» признали Доброжира. Самым удалым наездником стал Путята. Славит их стольноградский люд, мать их родившую славят. Гордятся Василиса Прекрасная и Жар Птица своими нареченными, свысока на сестру старшую посматривают. А та лишь посмеивается на глупых сестер. Есть у нее свое сокровище, что всех сокровищ дороже, – муженек заботливый, хозяйственный, да башковитый. Не надо больше Василисе очи свои сушить над проектами, мужу сие дело любо. И отец доволен будет, и заказчик Чернобог, и Осмомысл рад, что при работе любимой.

Заглядывал на пир и сам Змей Горынович, родич со стороны невест. Один такой сотни стоит. Пересчитал богатырей стольноградских, красавиц заприметил на будущее. Съел трех быков, выпил хмельного сто жбанов, и напросился с молодыми в Кощеево царство. Все честь по чести. Родной же человек, чего соромиться? Чувствуй себя в гостях, как дома.

Отгуляли пиры, собрались пары молодых в путешествие в землю заморскую, к Кощею за благословением. Проводила их Марьюшка в путь дальний и закручинилась, загоревала.

- На кого же я оставлю дело свое. Вся толковая молодь за бугор сбежала? Вот и сыны мои свои судьбы нашли в землях заморских,- вздыхает она тяжко.- Когда еще их увижу?

- Душою оне ж русские,- возразила кума, махая рукой вслед Змею Горынычу.- Что ж поделать? Кощеюшка оброки тут собирает, а сам с дщерьми за морем-окияном живет. Зело прекрасное житие обустроил себе на оброки наши. Хорошо твои сынки пристроились. Теперь и бед знать не будут. Зря слезу ронишь.

Кума завидует, а Марье не до сердца слова ее. Переживает за соколиков. Ведь дети совсем. Куда им жениться-то. Давно ли на горшках сидели. Да и как она без них. Опустели горницы, тихо стало в тереме. Правое крыло, Осмомыслом не достроенное, дождем заливает. Придется уж самой крышу латать. И на закуп скоро ехать, а она божилась, что последний раз тот был. И как ту клятву свою нарушить-обойти.

Вздохнула тяжко Марьюшка, утирая платком слезу горькую.

- Не тужи, Марья. Зима скоро,- утешила ее подружайка верная.

Завсегда найдет Настасья нужно слово в нужное время. Чуткое у ней сердце, сочувственное. Хоть стой, хоть падай от такого сочувствия. Подружка же лучшая.

- Знаю я. Дрова нужны и черный камень. А оне подорожали, точно злато-серебро,- покачала головой Марья.- Да много ли мне одной надо?

Поняла кума, в чем кручина подружайкина и молвила:

- Я это к чему веду… Давай, кума, мы тебе Снегурочку слепим,- нашлась Настасья.- Ты ж дочку хотела. Вот и будет тебе помощница.

Марьюшка прямо в лице переменилась, побелела, как та Снегурочка, и на куму вперилась взглядом злым.

- Знаешь что, Настасья, не пошла бы ты… в баню париться. От твоих добрых советов у меня одни… дети получаются. Куды мне позору нового на старости лет? Скажут, совсем Марья ополоумела - с Морозом согрешила. Мало ей мужиков человеческих. Типун тебе на язык, кума! Внуков мне скоро привезут, только принимать успевай. Не успею соскучиться. А ты… мужика бы себе уже нашла что ли…

Развернулась Марья и пошла себе домой. А кума так и осталась среди дороги со ртом раскрытым стоять. Вот и делай после этого добро людям.

Сказка ложь, да в ней намек, коль не глуп – усвой урок!