Сказ про Мишку-Шалунишку и Мышь-Плутовку

Жил на пасеке Медведь Афанасий (Фаня звали его знакомцы), и любил он песни петь.

Как завоет иной раз - так и цветы, и деревья качаются.

Повадилась к нему в гости ходить Мышь-полёвка Зойка.

Придёт и о жизни своей сложной рассказывает. Запасов еды, дескать, мало, зима близко. А весь урожай собрали и упрятали, не достать. Коты злющие ходят, жирные.

Вот медок она никогда в жизни не пробовала. Никогдашеньки.

Но очень бы хотелось.

Мишка слушал её нытьё, да песни свои пел, а решения никакого не предлагал.

- Вот, ты что, на зиму спать заляжешь небось, - жалилась она, - а мне что делать-то? Вот небось с голоду помру. Не увижу весны, - чуть не рыдая молила Мышь Зойка.

Но косолапый медку ей не предлагал.

- Фаня, Фаня… Исполни ты желанье… Ах, Фаня, Фаня, Фаня-ня-ня… - ныла Полёвка, но всё без толку.

- Кышь, мелочь пузатая! – отвечал раздражённо рассерженный Афанасий.

Вконец обнаглела тогда Мышь Зойка, пришла снова и с порога сразу заявила:

- Дай мёду! Етить-колотить! Сделаю сладкий запас на зиму, а сейчас пробу сниму! Мне без него никак не обойтись!

Медведь тихо спокойно Улики попрятал на зиму и сказал, что у него ничего нет!

А потом и зима пришла скорая, Афанасий спать завалился. Как заведено.

Полёвке Зойке ж неймётся, запасы еды на пределе. Делать нечего. Прибежала она вновь к косолапому. Тот дрыхнет, не разбудишь. Уж ныла мышь и так, и эдак - бесполезно.

Смотрит тогда Зойка – не добудишься Медведя никак. Зима лютая стоит.

Полезла она в его погребок сама, без спросу.

- Отведаю медка, а Фаня ничего и не узнает! - решила Полёвка.

Влезла Мышь в самую большую бочку с мёдом майским и отведала-таки медка.

А он таким сладким и вкусным оказался, что Зойка увлеклась не на шутку, вылизала с голодухи почти треть бочки и уснула прям там.

Проснулась, а лапы в мёд так увязли, что не выбраться. Ни из бочки, ни из погреба мишкиного.

Стала Мышь потихоньку медок тот подъедать, чтобы выбраться из бочки, да чтобы не утонуть в нём вовсе.

Недоумевала Полёвка, сокрушалась:

- И что ж меня так на сладенькое потянуло?! Эх, тошнит-то как от него уже, жуть, не могу. Не могу!..

Проснулся Мишка, как водится, как и положено весной. Солнышко светит, ручьи бегут, птички чирикают – благодать.

Пошёл в погреб за медком любимым. Задвижка в погреб не закрыта. А бочка с его любимым мёдом пустая и только Мышь-Полёвка, как издёвка, дрянь такая на дне её валяется, медком отрыгивает и умоляет:

- Не гневайся, Афанасий, слишком. Я мёд твой всю зиму охраняла, вот, чтобы никто не залез и не украл! Ты погреб забыл закрыть! Ни замка, ни задвижки, не заперто было…

Взревел Медведь:

- Ах ты, прохиндейка чёртова! Бочка полная была! Мёда моего любимейшего! Я его всегда после пробуждения ем! Ах ты, гадина, сожрала весь! Эх, чтоб тебя! – махнул он лапой и прикрыл крышку бочки с досады.

- Выпусти меня, отпусти на волю! - Взмолилась Мышь, - В поле хочу, на волю! Я же полевая мышь!

- Любишь медок, люби и холодок, - буркнул Мишка и запер погреб, а сам загрустил – любимым медком теперь не полакомишься. Депрессия зимняя на него нагрянула. Сидит Афанасий на завалинке, сезон пришёл, а работа никак не идёт.

Ульи выставил, но пчёлы не летают – вместе с ним грустят, жужжат, а пыльцу не собирают, в Улики не несут.

- Эх, ладно, - махнул лапой Медведь, - пусть отрабатывает – заставлю её пыльцу собирать, пчёлам помогать! А то они совсем от рук отбились. Присниться же такое! Хоть спать не ложись!..

Пришёл Мишка в погреб и сказал Мышке – так, мол, и так, отпущу, но с одним условием – весь сезон отработаешь наравне с моими пчёлами – будешь пыльцу собирать – в улики носить, чтобы убыток по мёду мой отработать и вину свою искупить.

Взмолилась Зойка, – «Всё, что угодно тебе милый Афанасий сделаю, только отпусти! Буду служить верой и правдой! Только не губи!»

Достал он Мышь, пошёл обучать её вместе с пчёлами премудростям сбора нектара.

Учил Медведь, учил Мышь, только у неё ничего не выходит.

Пчёлы жужжат, только смеются над Полёвкой Зойкой.

Разозлился тогда Медведь, топнул лапой:

- Ты, верно, за дурака меня держишь! Мёд сожрала, кров на зиму приобрела, а отрабатывать не хочешь!

Только Мышь так отъелась мёдом за зиму, что работать ну никак уже не хотелось ей. Да и не могла она вовсе. Каталась как шарик, пузатая.

И вот пошла Зойка как-то в очередной рейд с пчёлами – да подговорила их взбунтоваться:

Дескать, смотрите, вы на Медведя пашете как проклятые – а он вам ничего взамен не даёт, даже слова доброго не услышите никогда, куда уж там до благодарности от него. В то время – как я ничегошеньки не делала – так Афанасий мне цельную бочку мёда выдал – я в ней всю зиму кайфовала не по-детски.

Вот такой несправедливый хозяин ваш.

Ну а пчёлы ж не знали, что там почём и как приключилось у них.

Поверили коварной мыши Зойке – тем более, что – то как она отъелась за зиму было всем очевидно.

Так она их раззадорила, да раздразнила своими речами оппозиционными. Все немилости Медведю Афанасию пчёлы припомнили и помчали назад – домой – жалить его нещадно.

А Полёвка кубарем покатилась в поле.! Хамыль, хамыль, убегать, пока все при деле, заняты разборками.

Только в норку свою прежнюю уже не поместилась она с лёту, не вошла.

Больно брюхо раздалось у неё вширь за зиму, да и сородичи не признали за свою в таком шикарном виде. Привыкли видеть тощей и сварливой негодницей.

- Эх, не задалась у меня сладкая жизнь, сокрушалась Полёвка Зойка и горько плакала в чистом и таком свободном поле.

- Неужто, придётся скитаться и искать новое поле, где никто-никто меня не знает, как облупленную? Стыдоба-то какая… Представить только, ведь с самим Медведем Афанасием сожительствовала за бочку мёда! Вынужденно сожительствовала! Держал взаперти, аки наложницу! Подумать только! Сколько натерпелась за зиму! Ах, ети..

- Нет, пожалуй, скажу, что за полбочки. Или за стакан, - размышляла Мышь по пути, -Точно, за стакан! Так, оно, будет лучше. Больше жалости вызову. К судьбе своей проклятущей взывать стану, авось и ещё где приживусь… Жалобная такая… Приживусь где-нибудь на сладеньком месте. И не одну зиму ещё в довольстве и достатке скоротаю! Не будь я сама Зойка!

И побежала она дальше, новое поле искать, более благодатное и благодарное.