Сказ про волшебный ларец, отрубленный палец и богатого жениха для снежной девки

Никто не видит, как медленно, пядь за пядью, сползает с севера глубокий лед, – будто шапка на глаза огромного сущего бога. Никто не чует, как день ото дня крепчает полночный ветер и как зима с каждым годом становится злей и дольше.

Новая река уже пробила путь в Кронозеро, а вода в нем делается все солоней – скоро ее нельзя будет пить.

– Хвалиться добычей все горазды, а я вот расскажу вам охотничью байку совсем другого толка. Обложили мои егеря медвежью берлогу аккурат накануне Солнечного рождества. И ведь говорили мне знающие люди: не ходят в такой день на охоту, тем более на медведя. «В какой такой день?» – спрашиваю. «В самый короткий день года», – говорят. И ведь подождать ничего не стоило! Но я молодой был, гордый и горячий, – не захотел ждать. И что вы думаете – не задалась охота. Подняли медведя из берлоги, так он от нас подранком ушел. Не дело подранка в живых оставлять: пустили собак по следу, сами за ними вдогонку направились. Долго ли, коротко ли, а день-то и погас… Но отступать поздно: зажгли факелы, идем по кровавому следу. Свора впереди тявкает, медведя чует. Погода ясная была, морозная, мы по пути можжевеловку для тепла хлебали. Как вдруг слышим – по верхам прошел ветер, зашумел лес, и, я вам скажу, сразу нам всем жутковато стало… А мы не пацаны были – чай, на медведя шли, – человек восемь здоровых парней, да еще и хмельных. Ветер по верхам прошел, а потом и к земле спустился, – ледяной ветер, будто из преисподней. Поднял низовую метель, стало медвежий след заметать, собаки след потеряли: бегают бестолково, тявкают, как дворовые шавки. И тут замолчала свора… Потом глядим: бегут. Сломя голову к нам бегут, хвосты поджавши. А вслед за ними будто катится что-то – вихрь снежный. Псы к нам в ноги бросились, повизгивают, как кутята, – вихрь до нас докатился, снегом колючим в лицо ударил, факелы захлопали и погасли. И тут такая тишина наступила – слышно, как мороз в стволах потрескивает. И нешуточный такой мороз: деревья вмиг в иней заковало, каждую иголку еловую выбелило. Гляжу на товарищей – побелел и мех на шапках и воротниках, бороды, усы, брови – и те инеем покрылись. Мне под ноги ворона с ветки упала – замерзла чуть не на лету. А от ужаса ноги будто вмерзли в землю: стоим не шело́хнемся. И видим: идет нам встречь босой старик в рубище, на посох опирается, а вокруг волки вьются, целая свора, два на девять штук, не меньше. В глаза ему заглядывают, как преданные псы, хвостами помахивают, поскуливают от нетерпения.

Бежали мы оттуда себя не помня. Двое по пути упали замертво, а один навсегда лишился рассудка…

3421 год таянья глубоких льдов (377-й теплый год), 6-й день студеного месяца

Ветер подвывал тоненько, высоко взвивал сухой легкий снег и бросал в лицо пригоршнями. Лахт и без того продрог за день на морозе, но не успел согреться чаркой горячего вина, как за ним прислали мальчика – Солнечный Яр, володарь Росицы, велел своему ученому механику поскорей явиться на Ржаную мызу. Мыза стояла в Грязной деревне и, понятное дело, звалась родовым именем хозяев. Из Рождественной деревни в Грязную идти было недалеко, а потому седлать Ветерка Лахт поленился – направился туда пешком, гадая, какая на этот раз вожжа попала под плащ володарю… А мог ведь не послушаться, подождать-погреться в жарко натопленной избе пильщиков, у которых жил уже три дня, – помогал наладить зимнюю работу пильной мельницы, чтобы льдом не порвало ее колеса. Мельница стояла неподалеку от святилища Солнечного рождества – сооружения красивого и богатого, за что деревня и получила свое название.

Мог бы, да… И Солнечный Яр мог бы подождать своего ученого механика часок-другой: раз володарь приехал на Ржаную мызу, вряд ли соберется домой, в Росицу, на ночь глядя, – наверняка заночует в гостях.

В тепле Лахта слегка разморило, он чувствовал сонный озноб – а теперь на морозе зуб на зуб не попадал…

Сзади приближался перезвон бубенцов, топот копыт, и вскоре Лахта догнали богатые сани. Их хозяин придержал лошадей, поравнявшись с Лахтом, и спросил:

– Не скажешь, мил человек, где тут Ржаная мыза?

Лахт поглядел на хозяина саней – показалось, или они уже встречались? В темноте было не разобрать.

– Прямо поезжай, как дорожка ведет. А как она в лес упрется, к реке поворачивай, – ответил Лахт. – Мыза над Рядежью стоит.

– А далеко ли до нее?

– С полверсты будет. Боишься заблудиться в темноте – за мной поезжай, я как раз туда направляюсь.

– Что ж ты сразу не сказал? Садись в сани, за минуту домчим!

Лахт не стал ломаться: поблагодарил и сел скромно с краю. Не тут-то было! Хозяин саней гикнул, лихо щелкнул кнутом, и лошади сорвались с места – а Лахт повалился в дорогие меховые шубы, постеленные в санях.

Мыза, освещенная янтарной магией, была видна издали – Рядежь еще не замерзла и продолжала крутить колеса янтарных породителей.

– А ты, часом, не свататься туда шел? – спросил хозяин саней, оглянувшись на Лахта.

Ну да, под шапкой не видно стянутых шнурками височных прядей – отсюда и дурацкие вопросы.

– Я давно женат, – ответил Лахт. – Можно подумать, на Ржаную мызу толпами валят женихи…

– Ну, толпами не толпами, а я третьего дня просватал девицу с мызы… Вот и подумал: не соперник ли мой туда идет?

– Не соперник. И как? Ударили по рукам?

Хозяин саней был примерно ровесником Лахта – лет тридцати с небольшим.

– Пока нет. Невеста, понимаешь, не желает меня в мужья. В Исзорье свои обычаи – у нас в Великом городе невесту бы спрашивать не стали. Да и какой с нее спрос: она дитя!

– И давно ты с нею знаком?

– Увы, нет. Десять дней назад увидел ее с подружками у дороги – и сразу понял: вот моя судьба!

– В Великом городе за кота в мешке девиц тоже отдавать не любят.

– А я похож на кота? – с улыбкой оглянулся жених.

В этот миг из-за тучи вышла луна, и Лахт уверился в том, что видел незнакомца совсем недавно. Дня четыре назад, на Сиверной дороге, по пути из Росицы в Куровичи, – этот человек ехал ему навстречу, верхом. И одет был попроще, по-походному, – явно не свататься собирался. Лахт запомнил его, потому что подумал, какое хорошее и открытое у этого человека лицо.

– Ну хоть подарки приняли? – спросил Лахт.

– Приняли.

– Тогда еще не все потеряно.

И хотя хозяин саней был очевидно богат, но под дугой у него звенели бубенцы, а не колокольчики, а значит землей он не владел и знатностью рода не отличался. Вряд ли за него отдадут володарскую дочку. А родители простой дворовой девки, увидев только его лошадей, не стали бы спрашивать дочь, охота ли ей замуж, – отдали бы на следующий день.

Встречать сани выскочили человек пять дворовых разом – значит, жених и вправду был здесь желанным гостем.

При свете янтарных ламп Лахт убедился, что видел его направлявшимся в Росицу. И чем же он мог не угодить невесте? Не парень уже, но далеко не старик. Лицо чистое, красивое или нет – трудно сказать, но приятное и, пожалуй, обаятельное. Располагающее к себе лицо. Вот посмотришь и сразу поймешь: перед тобой хороший человек. И говорит хорошо, открыто. И глаз не прячет, и улыбается доверчиво. С деньгами, сразу видно. Так чего же девке еще надо? Только один в этом случае может быть ответ: у нее уже есть другой возлюбленный…

Володарыня, фрова Милана, встречать гостей не вышла – немолода была, чтобы скакать по лестнице, и отличалась приятной телесной пышностью. Горничная девка проводила их под второй потолок, где в скромной чайной комнате фрова Милана и Солнечный Яр пили чай с сушками.

– А вот и жених пожаловал! – со свойственной ей сварливостью провозгласила володарыня. – Прошу любить и жаловать, Коренной Шуст Минич, великогородский купец. А кто там еще в дверях мнется? Ба, да это твой ученый механик! Заходи, Лахт Акархович, помню тебя и люблю сердечно!

Лахт когда-то помогал налаживать на Ржаной мызе янтарную магию и снискал уважение фровы Миланы, что было весьма непросто.

Надо же, жених оказался славитом – а Лахт решил было, что тот исзор или карьял: лицо скуластое, глаза поставлены широко, короткий нос… Ну да всякое бывает: в землях Великого города обитает множество народов, – может, мать жениха была исзоренкой.

Лахт сел поближе к своему володарю и не преминул шепнуть:

– Что за спешка-то? Я вина не выпил, не согрелся, не поужинал… Непременно надо было сломя голову бежать?

– Ни тебе здрасьте, ни тебе спасибо! – фыркнул Солнечный Яр. – Милаша, вели дворовым принести поесть йерру Лахту, он еще не ужинал.

Вот как: Милаша! Не просто так ездит к вдове-соседке Солнечный Яр – а до Ржаной мызы от Росицы двадцать пять верст. И ведь сидел смирно, чай попивал, а не можжевеловку…

Фрова Милана позвонила в колокольчик, и из-за двери тут же появилась горничная девка, которой велено было подать ужин гостям прямо в чайную комнату. Богатая была мыза и богатая володарыня – сама в кухню не спускалась, белы ручки не пачкала.

– Вот какое дело к тебе, Лахт Акархович… – тут же взяла она быка за рога. – Чтобы ты соображал что к чему, пока суд да дело. Посватал тут Шуст Минич мою подопечную, Найдёнку. Ты ее, может, видал, но тогда она еще в одной рубашонке ходила. А теперь вошла в возраст: не век девице вековать. Приданое я за ней даю скромное, так что навряд ли Шуст Минич имеет тут какую-то корысть. Но девка у нас хороша, ничего не скажешь! Такую и бесприданницей возьмут, если что.

Володарыня строго покосилась на жениха – услышал ли? И продолжала, обращаясь к Лахту:

– В общем, я решила, что Шуст Минич жених ей вполне подходящий. Конечно, я еще подожду рекомендательных писем из Великого города, не щенка, чай, отдаю: нужно удостовериться, что жених – человек порядочный, а не проходимец какой… Но вот загвоздка: невеста его в мужья не желает. Ревмя ревет и причитает: не погубите, тетенька! А что ей так не понравилось – не говорит. Молчит, как рыбка, сиротинушка моя… На смотринах, едва жениха увидела, так без чувств на пол грохнулась, шишку на затылке набила. Я так думаю, это у ней девичьи причуды – боится замуж идти. Она у меня робкая, ягодка… Яр Ветрович и дал мне совет: мой, говорит, ученый механик на твоей пильной мельнице сейчас ночует. И, говорит, имеет он к женщинам особенный подход. Вот и пусть он убедит Найдёнку замуж идти: выспросит подробно, успокоит – и уговорит. А? Лахт Акархович? Возьмешься за такое тонкое дело?

Лахт поморщился. А если у девки есть другой на примете? Что тогда делать? А володарь-то, а? Нашел тоже знатока женской природы…

– Поговорить могу. Расспросить могу – уговорить не обещаю.

– Ты уж постарайся, – покосился на Лахта володарь. – А то выставишь меня хвастуном.

– А не надо было мною хвастаться, – снова поморщился Лахт.

– Уговоришь – я тебя отблагодарю, не обижу, – пообещала володарыня.

За ужином поговорили, как водится, о делах государственных, о ценах на лес, о том, что зимы год от года становятся все холодней, а вода в Кронозере солонеет, – скоро ее нельзя будет пить.

На среднем пальце правой руки у жениха был надет тяжелый перстень-кастет с тремя затейливыми выступами. По всей видимости, золотой. И грани выступов были остро отточены.

– Зачем тебе такая тяжелая штука за едой? – спросил Лахт исключительно для поддержания беседы.

– Он не снимается. Врос в палец. Я, понимаешь, много ездил на полдень и на восход, возил дорогие товары – дело опасное. Хотел, чтобы никто не мог врасплох меня застать, чтобы всегда хоть какое-то, да оружие при себе было. Перстень с трудом на меня налезал и с трудом снимался – вот мне и надоело возиться, перестал его снимать. А он взял и врос в кожу. Я так думаю, тут не без коренной магии, потому что я и пилить его пробовал, и нагревал – все без толку. Но теперь я к нему привык, он мне не мешает.

Поговорили о полуденных странах, где случалось побывать жениху. Он хорошо рассказывал, не хвалился, о себе говорил мало – больше о попутчиках и заморских диковинах. Несмотря на строгие взгляды володарыни, было заметно, что жених давно ее очаровал – да и трудно было не попасть под его обаяние, – и Лахт решил, что, пожалуй, не видит ничего зазорного в том, чтобы уговорить девочку пойти замуж за этого человека. Разумеется, после того как володарыне придут письма из Великого города… Обаяние обаянием, а кота в мешке брать в мужья не стоит.

Фрова Милана нарочно не торопила Лахта – хотела, чтобы и он тоже пригляделся к жениху, – а потому сперва в подробностях рассказала о приготовлении поданного после ужина вина: из черной смородины и винной ягоды с вишневым листом, – и лишь потом поведала историю о том, как Найдёна стала ее воспитанницей.

– Жил у меня в Грязной деревне ученый лекарь, я его из Сиверного к себе сманила, – хороший был человек, земля ему пухом… Жена его долго родить не могла, потому девочка у них случилась поздняя, надышаться на нее не могли. А как случился мор лет шесть назад, все больше детки мерли, так оба они, и лекарь, и жена его, по деревням туда-сюда мотались, много жизней, говорят, спасли… И сами заразу подхватили, сгорели оба за несколько дней… Я в этих лекарских делах не сильно понимаю, но говорили, что были бы живы, если бы детушек не спасали. Так Найдёнка сиротой в один день и осталась. Не по́ миру же ей идти… Вот я и поклялась на могиле ее батюшки с матушкой, что не оставлю сироту, выращу и замуж выдам за хорошего и богатого человека, чтобы она никогда нужды не знала, ни у меня в доме, ни замужем. Поселила я ее при мызе, во флигельке, няньку к ней приставила и велела ей девку холить и баловать, наряжать и не поручать никакой работы, кроме рукоделия. И потому как отец ее был ученым человеком, я и учителей ей нашла: из Сиверного к нам ходил старик-виролан, ученый зелейник, а теперь мой ученый казначей ее наукам обучает. Слыхал, Шуст Минич? Балованное дитятко в жены берешь.

Йерр Шуст на это только радостно улыбнулся и кивнул.

– Очень хорошо! – разулыбалась ему в ответ володарыня. – Осталось только уломать невесту.

Она хотела сбыть с рук на руки «балованное дитятко» любой ценой… Несмотря на сладкие улыбки и ласковые слова. И дело даже не в наитии, которое кричало об этом Лахту в оба уха, – просто неискренними были улыбки и лицемерными слова.

Разумеется, во флигельке Лахта встретила немолодая нянька-исзоренка, опрятная и строгая. Пришлось долго объяснять поручение володарыни – старушка никак не могла взять в толк, что чужому мужчине нужно от «ее ягодки». В отличие от фровы Миланы, нянька свадьбы не хотела, девочку искренне любила и избавиться от нее не торопилась – наверное, поэтому упрямо выдумывала повод не пускать Лахта к своей подопечной.

Да, Лахт искренне считал, что все девы в пятнадцать лет хороши собой. Но это было прекрасное дитя… Девочка вполне осознавала свою красоту и власть над мужчинами, но не спешила ими воспользоваться. Она была тиха и задумчива, и, войдя к ней в комнату, Лахт застал ее за книгой. Она заробела, увидев незнакомого мужчину на пороге (хотя Лахт постучал, прежде чем войти), поднялась из-за стола, повернулась к двери лицом, прижав книгу к груди обеими руками.

– Не бойся меня, я тебя не обижу, – сказал Лахт. – Фрова Милана попросила меня поговорить с тобой.

– А ты кто? – угрюмо и недоверчиво спросила девочка.

– Я? Ученый механик из Росицы. Меня зовут Ледовой Лахт. А тебя?

– Батюшка с матушкой звали Найдёной, – осторожно ответила она.

Славиты – не вадяки, редко прячут имена детей, а уж ученому лекарю это и вовсе не к лицу. Но имя девочки было больше похоже на прозвище…

– А почему Найдёной?

– Батюшка так шутил: говорил, что нашел меня в капусте. Я тогда была маленькая и верила. А твои батюшка с матушкой тебе такое разве не говорили?

– Я подкидыш, меня нашли не в капусте, а на пороге, – сказал Лахт. – Можно я сяду поближе к очагу? Я сегодня весь день мерз и до сих пор не согрелся.

Он уже давно согрелся, но надо же было как-то добиваться ее доверия… И он не ошибся.

– Конечно садись! – Девочка отбросила книгу на стол и принялась двигать к очагу тяжелое кресло. – Можешь еще мехом накрыться.

Лахт помог ей сдвинуть кресло, принес к очагу второе, придвинул к нему столик с рукоделием и настольную янтарную лампу.

– Теперь рассказывай, – сказала Найдёна, когда Лахт, усевшись в кресло, накинул меховое одеяло на плечи, а сама она взялась за пяльцы.

– Что рассказывать?

– Почему ты подкидыш.

В роли гостеприимной хозяйки она чувствовала себя куда смелей и спокойней, а властному тону научилась, должно быть, у фровы Миланы. Впрочем, она имела полное право на этот тон – в силу своей необычайной красоты и притягательности. Пожалуй, Лахт понял жениха, который, лишь однажды взглянув на нее, немедля посватался.

И Лахт рассказал ей о своем детстве – она слушала не перебивая, приоткрыв по-детски пухлые губы. У нее были темные глаза с очень большой радужкой, и казалось, что они не помещаются на узком лице. И лицо было очерчено удивительно мягкими, округлыми линиями, как у младенца, и нежная кожа просвечивала насквозь. Прекрасное дитя, в ней вообще не было изъяна.

– Даже не знаю, кому из нас больше повезло… – сказала она, вздохнув, когда Лахт закончил рассказ. – Нянечка меня любит и балует. Я бы лучше всю жизнь с ней жила и вообще не шла бы замуж…

Она поглядела на Лахта с вызовом.

– А если ты влюбишься? Такое иногда бывает с девушками…

– Я не влюблюсь. Зачем?

– Ну… Сердцу не прикажешь. И разве ты не хочешь детей?

– А у тебя есть дети? – спросила Найдёна.

– Есть. Двое. Мальчик и девочка, она еще грудная.

– И жена есть?

– Конечно. Откуда бы взялись дети, не будь у меня жены? Не в капусте же я их нашел…

– И она в тебя влюблена?

– Когда-то была влюблена.

– А теперь?

– А теперь мы… Ну, как одно целое. Мы не думаем и не говорим про любовь, это само собой разумеется.

– И что, можно вот так вот стать одним целым с кем-то чужим?

– Нянечка же полюбила тебя, а когда-то вы были совсем чужими.

Она задумалась, по-детски подняв глаза к потолку и шевеля губами.

– Да, наверное, ты прав. Но пока я ни в кого влюбляться не собираюсь.

– А чем тебе не угодил твой жених? – напрямик спросил Лахт.

Найдёна переменилась в лице: на нем застыл испуг, щеки побелели и глаза забегали по сторонам.