Сказание о безымянном городе. Часть 1

Кабинет старшей сестры милосердия представлял собой тесную и неуютную, но тщательно вылизанную комнатку десяти футов в длину и шести с половиной в ширину. Тут царил полумрак, ведь единственным источником света, несмотря на вечернее время, являлось окно. Хозяйка не спешила зажигать газовую лампу. Экономила. Она считала, что пока глаза способны разглядеть силуэт в темноте — в комнате достаточно света. Главное, чтобы был порядок. Тогда ни обо что не ударишься и с поиском необходимых вещей проблем не возникнет. А вещей тут было предостаточно.

Расставленные по периметру шкафы ломились от обилия книг, священных писаний, бухгалтерских отчетов и папок с досье на проживающих здесь детей. Одна из них, к слову, сейчас лежала на массивном дубовом столе. Прямо перед старшей сестрой милосердия, в этот самый момент выбивающей наиболее выгодную сумму за одного из своих воспитанников.

— Семь золотых, — настаивала она.

Это была высокая и болезненно-тощая женщина тридцати семи лет, одетая в рясу и мантию темно-фиолетовых цветов. Природа одарила ее вполне приятными чертами. И старшая сестра могла бы производить куда более положительное впечатление, если бы не вечное надменно-недовольное выражение лица.

— Это грабеж! — возмутился стоящий напротив нее мужчина, — Я на рынок пришел, чтоб наценку сбивать? Больше пяти не дам.

Им являлся низкий неуклюжий господин, известный под фамилией Цепелькофф. Он носил шляпку-котелок, монокль и совершенно безвкусные костюмы. По своей натуре, как можно было догадаться, мужчина был далек от всех этих изысков. Ему казалось, что достаточно надеть костюм (любой), и будешь выглядеть презентабельно в глазах окружающих людей. А потому, как человек владеющий всем известной мастерской, он был вынужден тесниться во всех этих плотных и нелепо оттопыривающихся тканях.

Внешне господин Цепелькофф напоминал собою мопса: такими же свисающими щеками, округлой формы глазами и многочисленными морщинами на лбу. Волос у него почти не осталось. А от париков ужасно потела голова. Поэтому, желая скрыть свою плешь, он даже в помещении не снимал своих шляп.

— Семь! — не отступала женщина, — И если Вы не готовы заплатить такую цену, то лучше не теряйте свое время.

Мужчина недовольно прищурился. Он был богат. Гораздо богаче, чем о нем говорили в народе. И жаден. Тоже в гораздо большей степени, чем было принято думать о нем.

— Не понимаю, зачем Вы торгуетесь? — приподнял он бровь, — Я предлагаю немалую сумму. И вообще, не в Ваших ли интересах избавиться от лишнего рта? Или, может, Дом Призрения обзавелся спонсорами?

Его губы тронула усмешка. Уж насколько господин Цепелькофф был склонен к экономии, но даже он вечерами лампы зажигал.

— Мальчик талантлив, — прошипела явно задетая за живое женщина, — И за него обязательно заплатят установленную мною сумму. Если не Вы, то кто-нибудь другой. Семь золотых.

В комнате воцарилось напряженное молчание. Мужчина проклинал стоящую напротив него даму. Ведь, обычно, это он брал втридорога с обращающихся к нему людей.

Но, как человек деловой, господин Цепелькофф привык хвататься за те возможности, что пахли хорошей прибылью. А мальчик... Мальчик создал чудо. Ежегодно организуемая детская выставка инженеров-энтузиастов всегда находила чем удивить простой люд. Однако, чтобы поразить человека хоть сколько-то в ремесле разбирающегося, нужен был талант. И у мальчишки, собравшего настолько сложный механизм, талант, очевидно, был.

Никому неизвестный ранее мальчишка собрал павлина. И собрал его настолько искусно, что издали, если бы не бронзовый цвет и рваная манера движения, он вполне мог бы показаться живым.

— Какая кропотливая работа! — восхищались зрители.

— Какие сложные заказы мог бы брать я, будь у меня под руководством такой мастер, — думал в тот момент Цепелькофф, — И платить при том копейки. Это же ребенок. Вряд ли он осведомлен о среднем уровне зарплат.

Не теряя времени, он связался с администраторами выставки и узнал, где проживает указанный на этикетаже мастер. И вот поиски умельца привели его в Дом Призрения. В темный кабинет невыносимо упертой сестры милосердия.

Мужчина снял монокль. Аккуратно протер линзу салфеткой. Горький опыт научил его тому, что хорошая сделка спешки не любит. И пусть он был настроен решительно, в свой кошелек лезть не спешил.

— Я хотел бы поговорить с этим мальчиком, — наконец сказал господин Цепелькофф.

— Исключено, — тут же возразила сестра милосердия.

— Почему же? Мне не нужен кот в мешке, — совершенно спокойно продолжил мужчина, — И перед покупкой, знаете ли, я предпочел бы убедиться в том, что тот экспонат был спроектирован и собран без какой-либо посторонней помощи.

И пусть слова мастера звучали более чем разумно, на компромисс женщина идти отказалась. Выставленный на "продажу" мальчик был юн. Слишком юн. И если бы покупатель увидел его заранее, то мог бы воспринять происходящее как розыгрыш.

— Ладно, — сквозь зубы процедил господин, — Но если из-за этого мелюзки я понесу хоть какие-то убытки, клянусь, я выбью из Вас компенсацию. А иначе... Иначе от Вашего Дома и камня не останется.

Мужчина демонстративно пренебрежительно бросил на стол семь монет. Старшая сестра довольно улыбнулась. Все это время она блефовала. Потенциально заинтересованные в мальчишке люди уже заходили к ней в кабинет и категорически отказывались от сделки, услышав настолько непомерную сумму. Господин Цепелькофф был последней надеждой сорвать жирный куш.

По правде говоря, обычно, за воспитанников не брали ни монеты. Дом призрения был заинтересован в том, чтобы избавиться от лишнего рта. Но когда никому неизвестное дитя произвело фурор на выставке инженеров-энтузиастов, было бы крайне неразумно не попытаться наживиться на повышенном интересе к его персоне.

Утром следующего дня перед сестрой милосердия стоял "купленный" мальчик. Рыжеволосый. Низкий. Щуплый. В заплатанных штанишках и потертой рубашке. С редкими веснушками на носу и на щеках. В общем, с виду ничем не отличающимся от сотни других детей этого Дома. Разве что каким-то отстраненным взглядом.

Мальчик знал, что его обязательно заберут. А потому вызов в кабинет и дальнейшие монотонные речи не стали для него чем-то неожиданным. Вообще, жизнь становится довольно предсказуемой, если потрудиться над выстраиванием причинно-следственных связей.

—...и чтобы никаких фокусов мне не выкидывал! — напутствовала вот уже на протяжении десяти минут старшая сестра милосердия, — Никто не станет терпеть твоих выходок. Я понятно выражаюсь?

Мальчик кивнул головой. Вообще, в отличии от большей части воспитанников, он никогда ничего не выкидывал. Был тише воды и ниже травы. Большую часть времени проводил в библиотеке (доступ к которой, к слову, еще нужно было заслужить) или на крыше — то было одно из немногих мест, где царили тишина и покой.

Драк не провоцировал, ссор не затевал, да даже в диалог лишний раз не вступал... Ему было не о чем говорить с другими детьми. Он был тенью, о существовании которой, вроде бы, и знали, но порой не придавали никакого значения. Признать честно, никто даже имени его запомнить не мог. Оно казалось таким же незначительным, как и само проживание рыжеволосого мальчика.

—...очень повезло, что такой важный господин обратил на тебя внимание. Поэтому будь благодарен. Не спорь с ним. Слушай все, что тебе скажут. И не пререкайся. Я хочу подчеркнуть, что каждый воспитанник является лицом нашего Дома призрения, — распиналась она, — И я не позволю испортить нашу репутацию...

Глаза мальчика блуждали по кабинету в попытках хоть за что-то зацепиться. Он скучал. Ему хотелось прервать старшую сестру. Сказать, что он не тупой и не нуждается в обмусоливании очевидных истин. Но как показывал опыт, лучше молчать и кивать головой, нежели стоять в наказание коленками на соли. Вот и приходилось в десятый раз рассматривать потрепанные корешки книг, засыхающий цветок и алтарь, посвященный Безликому и Безымянному Богу.

Уж насколько мальчик был скептичен по отношению к религии, но даже у него этот элемент кабинета вызывал волну мурашек по спине. По ироничному стечению обстоятельств, все художники и скульпторы слишком буквально передавали образ Безликого и Безымянного. А потому на картинах, гравюрах и статуях передавался человек без лица. Вернее, без большей его части: ни носа, ни глаз. Только улыбка. От уха до уха. И выглядело это поистине устрашающим.

Такой образ мог пугать в страшных снах, но уж точно не являться утешением и опорой на непредвиденных зигзагах жизни, в чем пытались убедить все сестры милосердия.

—...я понятно выразилась? — не сосчитать в который раз послышался вопрос.

Мальчик кивнул. Женщина недовольно прищурилась. Ей нравилось, когда стоящие напротив отвечали словами. К кивку головой не придраться. А вот к словам — можно. После этого начать давить. Ощутить чувство собственного превосходства. Возвыситься на тем, кто абсолютно не вовлечен в диалог, старшая сестра пока не научилась.

Нужно было зацепиться. Хоть к чему-нибудь.

— Ты просто головой киваешь или слушаешь? Что я сказала?

— Если меня из-за меня Вам придется платить компенсацию, — практически тут же ответил рыжеволосый, — То я буду вынужден вернуть Дому Призрения сумму в двойном размере. А потом уточнили, понятно ли Вы выразились.

Мальчишка бесил. Он не совершал ошибок. Никогда. Не прицепиться ни к чему. Даже к внешнему виду. Одежда постирана и поглажена. Волосы чистые. Ногти подстрижены. Синяков от драк не видно.

— Ну и пошел отсюда, — наконец закончила старшая сестра, — Чтоб к шести часам с вещами был уже у выхода.

Где-то в глубине души она искренне радовалась, что наконец избавилась от этого воспитанника. Нужно сказать, что воспитанник радовался не меньше.