Сказание о Большеносом Джоне

В недрах забытой богом деревушки, что на самом краю графства Уэссекс, где туман стелется по низинам, а простолюдины влачат свои дни в трудах и заботах, родился в семье табачника Роберта младенец мужеска полу. Нарекли его Джоном. И было ему суждено от рождения владеть носом столь длинным, сколь и примечательным — так, что иные шутники, узрев оный, крестились и шептали: «Господи, пронеси».

Отец его, Роберт, человек бедный, но богобоязненный, лишь вздыхал, глядя на отрока, и мял шапку в руках. Мать, добрая Элинор, слезу украдкой роняла в похлёбку, приговаривая: «Не лицом, так разумом выйдет». И вышло по её слову.

Джон смолоду не блистал в кулачных забавах и в играх, где надобно прытко бегать да громко хохотать. Ибо сверстники его, дети пахарей и батраков, дразнили мальца, прозывая «Нос-коромысло», «Грабли», а то и «Шест с ушами». Могли и камень вслед запустить, ибо чернь жестока к тому, кто не похож на неё. Джон же, дитя с мягким сердцем и ранимой душой, не дерзил в ответ, не злобствовал, а лишь отворачивался и сжимал в кулаке подол рубахи, измятой от слёз.

Однако, бегая от насмешников в лесную чащу, Джон не валял дурака, а приникал к книгам. А где взять книги в деревне, где даже церковный староста едва слог по складам разбирал? А был в двух милях старый замок, где жил разорившийся рыцарь, сэр Хамфри. Тот сей усадьбе, в пыльной башне, хранил тома в кожаных переплётах — подарок от покойного отца. Джон, тайком от насмешников, пробирался в замок, а старый рыцарь, видя в отроке жажду учения, не гнал его, а порой и сам растолковывал латынь и счёт.

К двенадцати годам Джон превзошёл в науках иных университетских школяров. Он мог начертать письмо бойким пером, рассчитать прибыль от торговли сукном и даже поспорить о природе звёзд. Но в людях его ум не ценили. Ценили лишь его нос.

Когда же деревню поразила хворь, и травница старая померла, никто не решился войти в дом к больным, кроме Джона. Он же, не внемля страху, ставил горшки с отварами, обтирал горячие лбы и читал молитвы над страждущими. И многие, кого он выходил, потом крестились и шептали: «Прости нас, Джон, дураков».

Но легче ли от того было его душе? Нет. Ибо злое слово впивается глубже, чем болезнь. Джон вырос, но остался тем же застенчивым юношей, что при встрече с весёлой толпой опускал очи долу и старался пройти стороной, делая вид, что не слышит смешков за спиной.

Он стал странствовать, ибо дома его уже ничто не держало. И в одном из городов, на ярмарке, увидел он девушку с глазами цвета осеннего неба. Звали её Беатрис. И, о чудо, она не отшатнулась, когда Джон, запинаясь, заговорил с ней. Она глядела не на его нос, а в его глаза — умные, грустные, добрые.

Но счастью помешала зависть. Местный мясник, детина с кулаками как гири, сам заглядывался на Беатрис. Он выждал момент, когда Джон остался один, и, прилюдно схватив его за кафтан, закричал: «А ну, чучело носатое, покажи, на что годен, кроме как в книжки пялиться!»

Толпа сгрудилась. Джон, никогда не поднимавший руки на другого, стоял бледный. Мясник уже занёс кулак. И тут Джон заговорил. Голос его, поначалу тихий, набирал силу, как ветер в грозу. Он не просил пощады. Он стал говорить о том, как мелочны люди, судящие о душе по длине носа. О том, что злоба и зависть уродуют лик куда страшнее, чем горб или кривизна. Он говорил так складно и с таким благородным жаром, что мясник опустил руку. Толпа расступилась. А Беатрис шагнула к Джону и взяла его за руку.

С той поры Большеносого Джона в городе прозвали иначе — Мудрым Джоном. Но сам он до конца своих дней не верил, что дело в его словах. Он лишь благодарил Господа за то, что тот наконец-то послал ему человека, который видит сердце, а не его оболочку.

А нос? Нос остался при нём. Но нос, как выяснилось, отлично умел улыбаться вместе со своим хозяином, когда тот был по-настоящему счастлив.