Сказание о черном графе

Случилось это во времена старинные да былинные. Проживал тогда на Руси княжий воин Матвей. Родителем его был человек божий, потому и имя такое, необычное. Служил Матвей князю ладожскому верно и справно, но однажды попал в опалу. Отлучили гридня от службы, а посему, что сидеть сиднем не хотелось на печи, то и отправился Матвей в странствия по земле русской.

Долго ходил Матвей, и ненароком заблудился. То лесами темными, то буераками непролазными топал, в болотах гибельных по уши тонул. Видимо, водил злой лешак его беспрестанно. Блудил-водил, но не убивал до смерти. Много зверья Матвею по дороге встретилось. И от волков отбивался, от медведя кудлатого прятался, и даже рысь – кошку лесную, в глаз стрелой поразил. И показывался временами лис белый, мордой пушистой качал да пропадал снова.

На закате третьего дня пришел Матвей к большому серому камню. Огромная скала высилась на перекрестке звериных троп, вся замшелая. По краям брусника пробивалась, красный мухомор торчал сквозь звериные кости. И три черные птицы сидели на вершине, кричали противно. Не тронул их Матвей, хотя палец уже выбирал каленую стрелу из колчана. Помнил то, что нельзя просто так душу забирать, хоть человеческую, хоть звериную, хоть птичью. А на валуне проглядывали письмена. Древние, непонятные. Хорошо, что вместе с буквицами еще и знаки имелись. Стрелочки да незатейливые картинки. Одна стрела налево указывала, рядом башня черная нарисована, другая – направо – гора с желтой пещерою, а напрямки – белая черепушка человеческая. Поразмыслил Матвей и понял, что к башенке сходить – самое то. Ну и тропка ладная налево как раз начиналась. Березоньки так и тянули свои веточки, ласкали по усталым плечам. По этой тропе и пошел Матвей.

Шел Матвей по лесной тропке да дивился краю северному. Местность скалистая, борами сосновыми покрыта да ягодниками богатыми. Чистые светлые леса, нетопкие да сухие, в одних лаптях ходить можно. Богатые живностью заповедники. Что рыбы непуганой, что дичи податливой, – в урочищах всего вдосталь. Хорошо промышлять, заманчиво. Добрый зверь, ленивый, откормленный. Разжирели зверушки опосля теплых зим. Да вот только охотиться уже нечем. Оружия кот наплакал... Все в дороге долгой сломалось да поизносилось. Лук потрескался, когда в болоте тонул, стал негоден для ратного боя. Засапожник потерян, когда от волков в ночи отбивался. Из оружия лишь добрый меч и остался. Рубаха истрепалась, штаны на честном русском слове держатся. Не вой, а бродяжник сирый, калика перехожий. Да и лошадь третьего дня пала. Жаль, добрая была животинка.

Лес поредел, и показалось небольшое, затерянное в глуши селище. Но какое-то тихое. Ребятишек-озорников не слыхать, топорики не стучат в руках удальцов, да и петухи молчат. Лишь одинокая кукушка, вестница смерти, кукует-аукает.

Побрел дальше Матвей. Ставни скрипят, двери изб перекосились. Огороды стоят некопаные. Все опустело да позаброшено.

На малой лавочке сидел древний сгорбленный старик. Белый, как снег; глазастый, как сыч; старый как пень. Как только Матвей ближе подошел, старец ухом лениво повел и поглядел оценивающе.

– Воин! Богатырь земли русской! – махнул бородой старик.

– Что? – ответил Матвей.

– Помощь нужна. Моя бабка с внучкой в лес поперлись, неразумные. Пригляди за ними.

– Давно?

– Туда иди, быстро нагонишь! – показал еле двигающейся рукой старец. – Чую я – недоброе за ними крадется.

– Что за напасть?

– После узнаешь. Поспеши.

***

Старуха внимательно смотрела на Матвея, держа за руку маленькую веснушчатую девочку. Одеты просто: сарафаны, белые платки да деревенские лапти. Обе с плетеными корзинками, знамо грибы да ягоды собирали. Добро дело. Первые красноголовики уже должны к солнышку тянутся. Да и земляника солнышком наливалась.

– Здравствуй, бабушка, – поприветствовал Матвей.

– И тебе доброго пути, мил человек.

– Что за напасть у вас в селе произошла. Почему тихо так? Не слышно ни детей, ни звонкой девичей песенки, ни молодецкого посвисту?

– Ой, нелегкая беда приключилась, мил человек. Уже лет десять, как обосновался в наших краях некий боярин. Он виною всему.

– Неужто голодом народ морит?

– Про то не ведаю. Но знаю, что в замке его черном всяк русский человек свою погибель находит. И девы младые, и парни удалые, и дети малые. Лишь стариков не трогает этот проклятый душегубец. Ну, мы и сами помираем скорехонько. И вот таких, как селище наше, – окрест три на восемь, иль три на девять погостов. Да в каждом по двадцать-тридцать дворов. И все уже вполовину повымерли. Обезлюдел русский север.

– А что князь ладожский не следит? Жаловались? – удивился Матвей.

– Ну, нашему боярину проклятущему даже киевский князь не указ. Да и не боярин он, а Граф. То ли имя, то ли прозвище, не знаю. Так себя величает. Не русский он, а рода норманнского. Что ему славянские души? Не щадит, не жалеет. И ведаю я, что деньгу полновесную Граф платит в княжью казну исправно, а что на своей вотчине творит – князьям и знать не хочется. Ибо ленивы они да жадны.

Потупился от слов таких Матвей. Помнил, что за хулу на князя любого смерда пороть положено. Да и смерти предать незазорно. Но промолчал на это, другое спросил:

– А ты, бабушка, можешь показать к нему дорогу? К Графу этому?

– Не ходил бы ты туда, милок! Дурным словом меня помянешь! – прошептала старуха. – Много странного там, смерды балакают, творится. Злое проклятое место.

– А в чем странности? – опешил Матвей.

– В селе бают, что черный Граф – не смертный человек, а вечный, аки кощей! Сто лет живет и ничуть не стареет. А вечный, потому, что жизни людские пьет, аки молоко парное. То ли девиц юных губит, то ли деток малых. Досуха кровь, ирод, высасывает, молодой жизнью свои силы восстанавливает. Вот и живет вечно, аспид!

Матвей призадумался. Можно ли верить древней старухе. Вот заболтала, ведьма!

– Да, надоть мне туда идти, позарез как нужно. Покажи, бабушка! – взмолился Матвей. Еще пуще прежнего захотелось Графа увидеть, а нечисти он сызмальства не боялся. Леших за версту чуял, русалок за волосья таскал еще постреленком.

– Ну, ладно, молодец, – покачала головой старуха. – Провожу до моста через реку Черную, дальше уж сам дойдешь. Но, не серчай…

И вот пошли они по дивному лесу тропками извилистыми, чуть заметными. Деревья вековые качали могучими шапками зеленых ветвей, осторожный кулик прятался в старом дупле, разноцветные стрекозки весело порхали в необычном танце.

Дорожки причудливо извивались и пересекали друг друга. Вот пара огромных поваленных сосен перегородила путь, придется обходить. А будь Матвей верхом, то еще бы больший крюк накрутил, дабы не поломать ноги коню. Чудный лес, красивый, но незнакомый. В чужом лесу без доброго проводника тяжко. Спасибо доброй бабушке!

Вот, водой потянуло да речными кувшинками, лягушки заквакали… Знать, скоро река. Ну да, вон хиленький бревенчатый мосток виднеется.

– Все, милок! Вот мост через речку Черную. За ним будет барский лес. Хоть и маленький, но густой и темный. Мы не ходим туда, это уже вотчина Графа проклятущего. Видишь, даже река у его берега цвета черного, аки смоль. А у нашего бережка вода чистая как слеза, золотистый песочек видно. Но, ни с ладошки пить, ни рыбу удить я тебе тут не советую. Злое место, нехорошее.

– Баба, а баба! Смотри: грибок красненький! Да какой пригожий, прям с небольшую тыковку! – подала голос девочка. До этого она ничего не говорила, а лишь напевала себе под нос детскую считалочку. Матвей пригляделся и тоже увидел на той стороне реки возле стройной березки ладный красноголовик. Большой, рыжеватый, словно сладкий блин, выглядывал гриб из голубого мха.

– Чур тебя! Нельзя на барской стороне грибы собирать. Небось, забыла, красавица, что недели две, как парнишка соседский пропал. Всем гуртом искали мальца неразумного, лес дремучий кругом на цельных пять верст обошли, но все попусту. Кто ж знает, может он там и сгинул? – ответила старуха, трижды плюнув через плечо. – Так вот, молодец, – продолжила она. – За окаянным лесом найдешь старое бесплодное поле. Пройдешь его поперек и замок Графа узришь… Куда, Голубка! Назад!

А девочка, заметив, что бабушка отвлеклась, уже быстро перешла через мосток и нагнулась за красным грибом. Непослушная!

– Ну, никакого сладу с ней нет! Родители-то молодыми померли, а бабушка старая, хворая. Не совладать со внучкой…

Голуба уже сорвала гриб и озорливо улыбалась. Девичьи веснушки ярко горели на ласковом солнышке от маленького детского счастья.

– Назад, Голубка! – истошно закричала старуха.

Поздно! Улыбка мигом слетела с лица девочки, когда откуда-то сзади вылезла черная костлявая рука. Она схватила непослушное чадо и стремительно потащила в темную чащу. Девочка вскрикнула, выронила и гриб, и корзинку, но смекнула ручонками за березу ухватиться. Держит гибкое деревце, ревет, а страшная когтистая рука ее в глушь сноровисто тянет.

– Отпусти, дяденька! Отпусти, дедушка!

Не растерялся Матвей, бросился ясным соколом, выхватил меч да со всей мочи рубанул по руке нечестивой. И, – вовремя, ибо уже гнулась-ломалась березка, еще бы немного и утащило неведомое зло девочку.

Раздался оглушительный нечеловечий визг, упала отрубленная длань наземь, и вместе с кровью из руки полезли червяки черные.

Но не стал Матвей долго смотреть на гадов, глянул за дерево, чтобы добить бесчинного супостата. Как заглянул, так и обмер. Рука оказалась длинною в пять шагов мужеских, и вдаль быстро сжималась-складывалась.

А под елкой разлапистой сидел то ли дед, то ли лешак, мокрый, чернявый, весь скрюченный в три погибели. Глаза желтые, как у филина. Дед истошно визжал да руками длиннющими размахивал. Эти руки, словно веревки в разны стороны болтались, за деревья задевали, но укорачивались потихоньку, в тело супостата влезали, словно звенья трубы моряцкой.

Матвей не стал руки рубить, побежал прямо к злобному дедушке, чтобы в само сердце разить нечистого.

Да не успел. Сократились руки до нормальных, человеческих; вскочил злобный карлик да поскакал по болотным кочкам, аки заяц трусливый.

Бежал злобный ворог, орал неистово, да кровью истекал, собака бешеная. Матвей – за ним сиганул, но чужого леса не знает, раза два в норы звериные провалился, прыть поистратил. Но встал и поспешил Матвей, наказать супостата надобно, чтоб не смел забижать малых детушек.

Вот уж и темный лес закончился. Ну, подумал Матвей, сейчас добрый меч напьется крови досыта, отомстит за землю русскую да за слезы матушек.

Но оплошал Матвей, опять прямо в яму уже обоими ногами провалился, едва в топкой болотине не завяз. Насилу выбрался, наспех вылетел на опушку и глаза протирал, не веривши тому, что увидел.

Ворог, оказывается, не только размеры рук изменять умел, но и ног тоже. Вышел он в поле чистое, да удлинил себе ноги раза в три больше ног человеческих. Где-ж за эдаким кузнечиком угнаться? Убежал длинноногий тать, улепетал, как на балаганных ходулях, злыдень ненавистный.

Черный замок одиноко стоял на высоком кургане, окруженном желтым травяным полем, выгоревшим от жгучего солнца. Редкие чахлые кусты росли на бесплодной пустоши. Тоска и уныние, словно сама смерть тут прошлась и подышала. На самой заповедной лесной опушке и то краше: птички поют, белки-вертихвостки прыгают, лютики да васильки глаз радуют. А здесь, – ни цветочка запропащего, ни малой пташечки. Мертво и безлюдно. Только замок черный, словно гнилой зуб облака кряжистые башней пронзает.

Постучал Матвей во врата рукоятью булатной. Не сразу ответили. Через сотню ударов сердца растворилась дверца малая и вышел старикашка в одежде черной, лицо от света прячущий.

– Зачем пожаловал, странник? – вопросил старец. Весь скрюченный, горбатый. И глаза сторожко отводит.

– Хочу с хозяином побеседовать, – ответствовал Матвей.

– Граф утречком воротится, так что завтра и приходи, бродяга, – проскрипел привратник.

Обидно, когда его, княжьего гридня так величают, но стерпел Матвей, зубы стиснув.

– А заночевать можно? – осмелел Матвей. – А то до ближайшего селища, боюсь, не дойду, заплутаю. Неместный я.

Старик посмотрел голодным волчарой, туда-сюда челюстью гнилой поводил и прошелестел:

– Ну, заходи, только кормить тебя, путник, нечем, – сами впроголодь живем. Закрома оскудели совсем. Графа дожидаемся. Должен припасов с города привезти.

– А что ж, не следите вы за припасами? – удивился Матвей, да осекся. Не надо в чужой двор с советами да наставлениями лезть. Нехорошо это. Вот сейчас закроют щеколду перед самым носом, – будешь знать, как разевать свою неугомонную варежку.

Однако, проглотил наживку охранник:

– Да, беда! Богатый лес совсем рядом стоит, а дичь бить некому, – залепетал старичок, а Матвей сразу повеселел. Значит, есть работенка для его руки молодецкой. А если есть служба, то и на бронь да коня заработать можно.

– Хорошо, старче, останусь я, мне еда не надобна. Пусти поспать, куда скажешь. А утром с Графом побеседую, коли примет.

Привратник молча кивнул, пропустил Матвея да запер дверцу. Опосля повел его по замку чудному. Весь из камня дом высоченный выстроен, зрелище дивное, необычное. И своды выше, чем потолки палат княжеских.

Шел по замку Матвей, озирался, удивлялся. Это ж сколько трудов положить надобно, чтобы такую махину выстроить? Каменья привезти, умело обтесать, да стены выстроить грамотно.

Коридоры длинные, пол плитами красиво светился, и узоры ветвились по ним причудливо, видать, расписывал настоящий мастер. Везде синие флаги с коронами да вымпелы красочные, с бахромой золотистой. Богаче дворец, чем у князя ладожского.

А окошки по стенам – узенькие, но понял Матвей, что не только они окошки, но и стрельницы. Удобно из луков тугих от ворога отбиваться.

Привел старик Матвея в просторную горницу. Квадратная палата, с одним малым окном, слюдой затянутым. Стол деревянный, ветхая табуреточка, а кровать грубая: солома да ткань рогожья.

– Ты, молодец, не обижайся. Запру я тебя, – крякнул старичок. – Человек ты чуждый, мало ли что пропадет у хозяина, а мне ответ держать. А до ветра в бадью сходишь, коли надобно. В дальнем углу отыщешь.

– Ну, запирай, я не в обиде, – согласился Матвей. В гости со своим уставом не ходят. Спасибо скажи, что пустили, иначе бы опять полночи волков отгонять пришлось.

Привратник закрыл дверь и трижды повернул ключ в скрипучем замке. Хороший замок, да и дверь дубовая, плечом не вышибешь. Но Матвей безобразничать не собирался. Узелок дорожный достал, потрапезничал парой репок, печеной заячьей ножкой, попил ключевой водицы. Хорошо! Снял шелом, сапоги скинул да растянулся на широкой лавочке во весь свой недюжинный богатырский рост.

Не успела златая Луна на небо взойти, как уже спал богатырь сном крепким, да похрапывал. Так шумел, что от храпа молодецкого стены каменные сотрясались.

Пелена закрыла мир Яви, погрузив Матвея в потусторонний иной мир. Марь густая белесая заволокла горницу, запершило в горле, закашлялось. И видел Матвей наливные луга туманные да маки красные, полупрозрачной дымкой подернутые. Лес, качающий верхушками сосен, да звезды мерцающие. Мир негою волшебной заворожил, затуманил, в глубокий омут окуная.

Открыл глаза богатырь – прямо перед ним отрок белокурый стоит и колыхается, будто дымка на ветру легком. Волосы русые, глаза голубые, а сам бледный. На лице ни кровиночки. Ведомо, хворый мальчоночка.

Матвей гостя поспрашивать хотел, но слова русские из уст вылетать-вылетали, а в звуки живые, уху слышимые, не обращались. Будто глушило что-то слово звонкое, слово русское. Паренек тоже молчал, не отвечал, только перст указующий к мертвенным холодным губам прикладывал. Качнул белой головой в сторону, за собой позвал.

И увидел Матвей, что мальчишка, словно тень бесплотная, сквозь тяжелую дверь горницы свободно проходит. Вон, уже наполовину вышел из комнаты. Одна нога здесь, а вторая там, за плотной дверцею. Обернулся отрок да опять кивнул, рукой вдаль провел, настойчиво за собою клича.

Понял богатырь, что сейчас в потустороннем мире, мире Нави, находится, и что мальчик этот – мертвый давно. Только сам Матвей в царство погибших предков еще не собирался. Молод совсем, пожить хочется. Зачем же ему идти за покойником?

А малец обернулся и вновь позвал, не унимаясь. И узрел Матвей, что по щекам отрока текут слезы горькие. Да не прозрачные водянистые, а слезинки кровавые. Сам мальчонка весь белый-бледный, а слезы красные, аки рябина по осени. Капали слезоньки красные и на пол падали, рассыпаясь пылью рубиновой.

Не смог вынести Матвей слез ребяческих. Никому он не даст забижать малых детушек. Встал с постельки и хотел надеть сапоги богатырские да поднять на ворога меч булатный.

Но – беда: в мире Нави все люди лишь оболочки бестелесные, тени безмолвные. Не то, что надеть, в руки не взять обувочку!

Испугался Матвей, оторопел до бесчувствия, но как увидел лицо мальчоночки, так поборол страх лихоманушки. Взглянул на руки свои бесплотные, белесые, полупрозрачные… И крепко сжал кулаки русский богатырь. И пошел вслед за отроком.

Долго ходили они по коридорам темным да палатам широким, пока не привел мальчик Матвея к лестнице старой, мхом поросшей. Полустертые ступени вниз опускались, во тьму подземную. Огни не горели, мрак сгущался, боязно и сиротливо. Трепетно, будто в самой глубокой яме находишься, и нет к солнышку выхода. Но поднял мальчик ладошку белую, и полился свет из руки человеческой. Ярче самого сильного пламени свет из руки изливался и тьму беспощадно рассеивал.

В конце лестницы дверь железная. А за нею – подвал глубокий. Сперва подумал Матвей, что тут графская кузница. Увидел, и молоты большие, и наковальню многопудовую, щипцы рабочие, печь горячую жаркую. Но ошибся Матвей.

Юдоль зла, страха могильного и смерти кровавой предстала ему. На цепях висели скелеты человеческие, под ногами хрустели белые косточки. Углядел Матвей, что многие косточки совсем малые. Не от взрослых людей, а от деточек. Закипела злость в душе его, но не показал виду богатырь русский.

А дальше что, – веревки натянуты, а на них, стыдоба, тонкие портки заморские да ночные рубашечки. Белые да розовые. Рассмеялся Матвей беззвучно, но отрок лишь покачал головой в ответ ему.

Будто ветер подул неожиданно. Задрожал огонь в печи, вспыхнули и зачадили по углам светочи. Кто-то страшный шел, спотыкаяся, башмаками гремя по гранитным камушкам.

Мальчик жестом позвал Матвея, показал, что с камином рядом не заметят их. Так и встали они, тени бесплотные, у горнила печи. Сами светлые и не видные.

Мерзкий черный старик зашел в темный зал. Бросил старые тряпки в огонь, обнажая прогнившее тело, покрытое струпьями. Заметил Матвей, что из левой руки старика кровь брызжет черная, хоть и замотана тканью рана тяжкая. Злость опять забурлила, вскипела в груди, память вороша. Но что мог сделать дух бестелесный с человеком Явным?

А старик подошел к своим веревочкам и снял портки тонкие розовые. Тут неясный огонь светочей ярче вспыхнул, и видно стало, что не белье вовсе это!

Жестокий злодей не штаны надевал, а кожу человеческую, белоснежную на себя напяливал. Да не взрослого кожу, а ребеночка! Натянул нежну кожицу, ножки детские, и погладил на своих ступнях молоденькие розовые пальчики. Похлопал ладошками по коленочкам. Усмехнулся, поганый.

У Матвея в глазах помутилось, а злодей уже снял и «рубашечку». Напялил на живот кожу детскую, натянул ручки малые, и разгладил на ребрах все складочки и неровности. На лицо нацепил личину новую, молодую, не целованную. Усмехнулся кощей мальчишеской юной улыбочкой, поправляя волосы светлые. Подморгнул голубым детским глазиком.

И понял Матвей, почему тень отрока белокурого сейчас рядом с ним находится. Мальца этого ворог зверски убил и снял кожицу. Для себя собирает он кожу людскую, да берет только детскую. Самую нежную, розовую и гладкую.

Проснулся Матвей от скрипа дверного. Утро раннее? Да не, солнышко уже на вечер поворачивает. Ну и проспал с долгой дороги!

Матвей устало потянулся, протер глаза. На пороге горницы уже давно старик-привратник кряхтел, затылок почесывал.

– Хозяин приехал, пойдем, мил человек…

Матвей быстро оделся и пошел за слугой. Долго они шли по извилистым коридорам да по витым железным лестницам. Дорогой дума тяжкая занимала Матвея. Что за ирод поганый в подвале замка обитает да безобразит неистово?

И вот перед Матвеем большой светлый зал. Солнечный свет струился сквозь окна стрельчатые, щедро заливая все пространство благостью. А в зале зело богато и чинно. Ковры расписные, заморские, широкий длинный стол, стулья ладные деревянные, с затейливой резьбой на спинках.

На высоком узорчатом троне сидел красивый молодой мужчина. Белые волосы, холеное нормандское лицо, глаза голубые чистые. Что-то казалось знакомым в облике графа, но что, понять трудно, немыслимо. Не он ли тот злыдень, что ночью в подвале бесчинствовал? Нет, вроде, не схож по возрасту. Да и мало ли на земле белокурых да синеглазых?

Матвей осторожно посмотрел на руки важного господина, но ничего странного не заметил. Руки, как руки, токмо в латных рыцарских перчатках. Граф и сам весь разодет, словно доблестный рыцарь. Блестящая кираса, сверкающие наручи, рубиновый амулет на шее огнем горит, а позади спины длинный черный плащ виднеется.

– Что привело тебя в замок мой, добрый молодец? Как звать тебя?

– Матвеем нарекли с отрочества. А пришел потому, что послужить хочется, господин. Денег хочется заработать, – прямо глядя в лицо, промолвил Матвей.

– Н-да, вижу, силушкой тебя не обидели. Пожалуй, подойдешь ты мне, богатырь. Каким оружием владеешь? – спросил Граф. Казалось, на его бледном лице не виделось ничего. Ни чувств, ни жизни.

– Воинское дело справно знаю. Хорошо владею мечом, охотничьим луком. Могу и самострел в руки взять, но не жалую эту игрушку заморскую. Копьем хуже управляюсь.

– Ладно сказываешь, – хмыкнул белокурый властелин. – Пойдешь лесничим ко мне? Леса мои богатые, будешь зверя бить, дичью замок обеспечивать. А безобразников, что в моей вотчине беззаконно охотятся, – отваживать.

– Согласен, господин, только оружия у меня нет совсем. Кроме булата богатырского. А из боевой одежи целы лишь сапоги да шелом воинский, – покачал головой Матвей.

– Ну, это поправимо, – улыбнулся одними губами Граф. – Слуги проведут тебя в мою оружейную, подберешь все, что охотнику требуется. Негоже моему лесничему как бродяге безродному ходить, тати уважать не будут. Ибо по одежке встречают.

Подумал Матвей задать вопрос о темном подземелье да злыдне страшном, там обитающим, но не стал. Во сне глубоком что угодно случиться может, и не всему верить надобно. А если Граф берет его на службу, то Матвей и сам отыщет то место скорбное и накажет ворога.

– Спасибо, добрый господин. Послужу вам.

– Ну, раз так, прошу отобедать со мной, что боги послали.

И мгновенно зал челядью копошащейся заполнился. Несли служки кушанья, яства разные. Не слишком богато, но и не бедно. Мясо свежее, на огне приготовленное, жирные куропатки, перепела, рыба печеная, грибы да соления всякие.

Служки елейные вокруг Матвея так и увивались, то курочку подложат, то вина заморского в кубок подольют. С голодухи набросился он на еду, а от вина отказывался. Ибо нельзя потреблять хмельное воину, особенно, когда на службу собираешься.

– Испей, молодец! Испей! – прогремел Граф.

– Испей, испей, наш защитник! – заискивающе промямлили слуги.

– Испей, красавец! – томно зашептала незнамо откуда взявшаяся девица, стыдливо наливающаяся багровым румянцем.

Крякнул Матвей и только поднял кубок с рубиновой влагой, как вновь рядом мальчик светлый, призрачный показался, головой помотал: «Не пей!»

Матвей носом повел и почуял, что запах сон-травы еле-еле из кубка пробивался. Знакомый запах, ибо милая порою ему такой чай заваривала, когда сон не шел. Ах вот оно что! Усыпить, обездвижить хотят.

Матвей внимательно оглядел всех, кто в зале. Подумал. Выпил вино залпом, да не сглотнул. Во рту оставил. А служки моментально перестали на Матвея смотреть, взялись трапезничать. Да и сам хозяин, чопорный Граф, в сочный кусок мяса жадно вгрызся. Тут-то и упал богатырь под стол, словно отравленный, а оказавшись под дубовой доской выплюнул все на пол, да и срыгнул еще. На полу обшарпанном много всяких объедков валялось, так что, авось, и не заметят обмана.

Чуть погодя поднялся медленно из-под стола Матвей и закачался, будто хмельной и сонный.

– Пойдем отдыхать, красавчик мой! – шепнула давешняя девица на ушко.

– А… пойтем! – нарочно путая слова, проговорил Матвей.

И побрел Матвей, притворно шатаясь да на ногу припадая. Расступились слуги, а Граф провожал гостя улыбкой зловещей.

Завела девица Матвея в спаленку, на постель пуховую положила. Ну, думал Матвей, сейчас потешусь молодушкой! Но только потянулся он к милке, желая одежу сорвать, как та увильнула:

– Погоди, погоди, нетерпеливый! Отвернись, я сейчас сама разоблачусь, ты увалень, мне весь наряд изомнешь!

Поворотился недовольно к стене Матвей, и чуть было не уснул, ибо малая часть зелья все же в живот попала. Встрепенулся лишь, когда дверь скрипнула, оборачивается – девки и след простыл, а вместо нее двое здоровых мужиков с дубинами стоят. Да не на того напали! Думали вороги, что вой пьяный да полусонный! Только разок один получил Матвей деревяшкой по лбу, да это лишь раззадорило! Схватил Матвей чурбанов графских да головами меж собой стукнул, а опосля плашмя мечом каждому по жбану добавил. Рухнули увальни стоеросовые! Вот так – ладно.

Что за бесчинство? Почему? И подумал Матвей, что за его мечом всяко охотились. Богатырский меч – вещь штучная, а не простая железка. Ведь больше-то и взять нечего! Видать, и сам Граф тут каким-то боком причастен.

Притворил богатырь дверь, чтобы кто не заглянул, крепко связал мужиков да на лавку взгромоздил. Пущай отдыхают.

И тут облако белесое в горнице образовалось, постояло чуть и рассеялось. Вновь возник мальчик маленький со слезинками кровавыми. Гость из Нави пришел, белый и печальный. За собою опять кличет.

Встал Матвей и идти собрался, но остановил его отрок, головою качая. Перстом на кожаны сапоги показал да на меч булатный. И тут понял Матвей, что не во сне это, сейчас телесный он, и в мире Яви находится.

Послушался Матвей, оделся, подпоясался, взял оружие и пошел за мальчонкой, духом немощным. Только отрок не повел его в подвалы подземные, а позвал за ворота замка черного.

Каким образом шли, то неведомо. Коридорами-переходами пробирались тайными, никто им на пути не встретился, и даже гомона людского слышно не было. Видать, весь народ на пиру еще трапезничал.

Вышли в поле они, в бесплодное. Волновались травы на выжженном поле, ветер теребил жалкие хлебные колоски, пустоцветы никчемные. Белели черепа людские, мхом покрыты, гнилью подернуты. И змея подколодная по пустоши ползла, телом узорчатым извиваясь.

А отрок головой покачал да руку поднял, и опять свет полился из ладошки мальчишеской, и идти стало сподручнее. Только в лес дремучий зашли, как услышал Матвей голос девичий. Слабый, тихий, но явственный. Где-то близ плачет малая девочка, надрывается сиротинка сердечная.

Богатырь шаг ускорил, тяжело по кочкам топает, разгоняя все страхи да шорохи, заставляя нечисть сгинуть под корягами. Раздвигает он хмарь болотную да тревожит сон косматого лешего.

Открылась полянка с цветочками. На полянке сидела девочка. И корзинка плетеная возле ног, вся грибами полна, боровыми да белыми.

Помнил Матвей эту красну девицу. Голубой зовет ее бабушка. Плачет малая, потерялася, убежала от бабушки, непослушная. Чадо глупое неразумное. Плачет девочка, надрывается, и бежит слеза в одуванчики.

То не волчий вой поднимался, то не враний грай послышался, то по лесу шло злое чудище, кровь сосать человеческую, обижать малых детушек. То злодей спешил за ребячей кожею.

Из лесной вязкой тьмы вышел черный дед, протянул костлявую руку к девочке. Но защитил ее богатырь русский. Ланью быстрой из кустов Матвей выскочил и окликнул супостата поганого. Не хотел сзади бить неприятеля, не к лицу это воину честному.

Оглянулся злодей, и опешил Матвей. Перед ним черный Граф стоял, насмехаяся. Только не молодой, а состарившийся. Те же волосы, но не белые, а седые и редкие, словно пакля, висящие. На груди горел амулет рубиновый, напоенный кровью детскою. И сверкали глаза ярко-желтые, света лунного замогильного.

– Отойди ты, поганый, от девочки! Выходи ко мне, тать, позабавимся! Отрублю твою вражью голову, чтоб не крал у вдов малых детушек! Доброй сталью тебя я попотчую!

Рассмеялся гад, вынул черный меч, ржой изъеденный. Грудь блеснула доспехами темными. Словно сыч ночной, Граф набросился, начал бить мечом он без устали.

Но готов Матвей к бою ратному. Отразил атаку неприятеля. Наседает сам, приближается, только хитрый враг колдовством ответил воителю. Руки стал распускать, ноги стал удлинять. Изловчился и ногу длинную он подставил воину русскому.

Упал наземь богатырь подкошенный. Меч булатный из длани выронил. Ой, навис супостат над воином. Ой, грозит смертью лютою. Чудо страшное долговязое, руки длинные и костлявые, ноги долгие и могучие. Вот раздавит сейчас сапожищами, вот вонзит злой клинок в грудь защитнику.

А Матвей взмолился прапрадедам, лесу доброму, полю чистому, попросил он у Земли-матушки: «Помоги мне, добра мать сыра земля! Дай мне силушки! Дай мне разума! Помоги одолеть злую гадину, лихо страшное вероломное!»

Черный граф уже радостно щерился, наступил ходулей Матвею на ногу, замахнулся рукой долгомерною, чтоб разить мечом в сердце самое.

Но поспела помощь нежданная. Бледный отрок, из Нави вышедший, меж Матвеем встал и страшилищем. И ладошку открыл мальчик праведный, свет полился в глаза зверю лютому. Ослепил яркий луч Графа черного, пошатнулся он и макушкою прям об сосенку отоварился.

Взбодрился Матвей, опомнился. Оперся о землю твердую, а рука деревяшку нащупала. Посмотрел – то не хлипкая палочка, а жердина длинная, крепкая.

Ну, сейчас ты получишь подарочек, тварь проклятая, вор бессовестный! И привстал богатырь, взял оглоблю добрую, изловчился и ударил со всей своей силушки. Прямо в пузо попал нечестивому, завизжал, заскулил злой полночный зверь. А Матвей вмиг прижал негодника, прямо к дубу большому и толстому, жердь насквозь супостата проклюнулась.

Захрипел и завыл Граф отчаянно, но руками своими пытается дотянуться до шеи воина, и ногами лягнуть старается. Ноги длинные, руки жадные, а в глазах горит полуночный страх.

Но Матвей другой рукой меч нащупал, в траве потерянный. Поднял сталь и усердно стал рубить негодяю конечности. Рубит кисти и жалит в голени, кровь бежит по земле обильная. Вражья кровь, злая черная. Ручейки в червяков обращаются.

Только граф все не унимается, его руки, как змеи безглавые, норовят оплести обидчика. Но ничто не остановит Матвея. Мечом рубит он наотмашь конечности.

Напоследок снес с плеч и голову! Как кочан, башка покатилась и упала она в реку Черную.

Защитил богатырь малых детушек, защитил Матвей землю русскую. Избавил людей от проклятой гадины, вора страшного, зверя кровавого. Не будет больше Граф искать детскую кожицу, молодую, нежную да румяную. Не будет больше пить кровь человеческую, ибо умер гад от оружия русского!