Сказание о Михе-продумане да о судьбе его неминучей

Жил-был во граде великом, что на Москве-реке стоит, муж именем Миха. Был он не робкого десятка, душу свою веселил он не по дням, а по часам, вином да зельем крепким услаждал себя. И не было для него тайны, как ему казалось, в том, от чего кончина его наступит.

— Сгибнуть мне от хмельного кубка суждено, други! — говаривал он за чашей братской.

И все вокруг даже и не сомневались:

— Так и есть, Миха, если и суждено сгибнуть тебе, так только от змия зеленого.

Но пришла година недобрая! Пробудился однажды Миха после подвигов своих за чашей братской и ощутил, что печень его пламенем горит, а жилы трясутся что трясогузки малые. Призвал он врача-целителя, мудреца заморского. Осмотрел его целитель, потыкал перстом в живот и молвил Речение, что на сердце ему легло в ту минуту:

«Внемли, муж Миха! Не от удали твоей молодецкой падешь ты и не от печени твоей, что пламенем горит сейчас жгучим, но из Цветка и Бутылки смерть твоя изыдет, и Речение сие непреложно!»

Услышал Миха грозное Слово провидческое и ужаснулся. Простер он руку к полке, где стояли бутыли зелёные с вином горьким, и швырнул их о камень печной, дабы осколки звенели, словно плач по грехам его.

— Ныне прозрел я! — воскликнул он. — Да не быть мне мертву от сей бутылки винной! И цветка любого в доме своем не потерплю, дабы через него погибель свою не накликать!

И вымел он из дому своего все вазоны с геранью, и даже розы на 8-е марта жене перестал приносить. И в узоре цветочном на занавеске — и в том угрозу смертную усмотрел, и полетела занавесь в ведро мусорное. Смеялась над ним жена, бранила его, да только крепко он стоял на своем.

Но душа, отвыкающая от одной услады, ищет иную. И обрел Миха утешение в семени подсолнечном, малом, да удалом. Стал он семачки грызти, шелуху плевати, ядра сладки сокрушати. И не знал он в том меры: сидит он бывало пред телевизором-вещуном, а вкруг него горы шелухи белесой, словно снегом припорошины полы квартирные.

И также пристрастился он к напитку заморскому, колой именуемому, темному, как ночь осенняя, и шипучему, как змий подколодный. Пил его литрами, от пуза, заливая им тоску свою по вину запретному.

И вот, спустя лето одно, сидел Миха на лавке приподъездной, радуясь, что избегнул судьбы горькой. Глядел он на бутылку с колой да на горсть семечек и усмехался:

— Вот они, враги мои новые! Какие же слабые они! Не чета вину тяжкому! Перехитрил я пророчество грозное обо мне, обошел судьбу мою неминучую!

Грыз он в тот вечер семечки с особым усердием, запивая их колой прямо из горлышка. И внезапно, вскрикнул он дико, схватился за гортань свою да за грудь, и пал замертво, не исповедавшись, не простившись с родными.

Собрались лекари, диву давались:

— Странное дело видим! В горле у него косточка от семечка засела, дыхание перекрыла, а сердце от коки-колы той шипучей окаменело и разорвалось. Смотрите! Лежит рядом бутылка пустая, и рассыпаны семечки, что от цветка подсолнечного... Вот она, разгадка Речения мудрого!

Так сбылось предсказание в точности, и не ушел Миха от судьбы-убийцы, но прямо в объятия ее угодил. Ибо чему быть, того не миновать…

Как ныне сбирается Миха-хитрец

Попрать бутыли с винным зельем,

Не знает, что в коле его скрыт конец,

И в семечках нет избавленья…

Всем бросившим пьянствовать — слава!

Но знать не мешает — не спирт лишь отрава!