Сказание о Новом Торре

И воззвала душа к божественному, как взывает пёс к почившему хозяину. И чудо обратило посланника Луны в бесконечное воплощение мести.

Головы было не поднять от дыма. Не открыть глаз от ослепляющих языков пламени. Орингер ползком пробирался к балкону. Дышать становилось всё труднее. Тёмное небо виднелось вдалеке, в проходе, за обвалившимся сводом потолка. Зияющая чёрная дыра посреди этого пира огня.

Трещали перекрытия. Где-то кричала женщина. Дорогу к воздуху преграждала только упавшая колонна, вся охваченная огнём. Опираясь на ту руку, которая ещё не начала превращаться в обугленное месиво, Орингер попытался перебраться через неё. Животное желание, единственная мысль стучала в голове - желание жить, прожить ещё немного, чтобы узреть самому…. Он не видел огонь прямо перед собой, только чёрное небо за ним. Уже почти не чувствуя боли, он рванул вперёд, сквозь алые языки, к спасительной Луне, мёртвым взглядом наблюдавшей сквозь облака.

Орингер выкатился на маленький балкон. Его мантия полыхала, словно хвост феникса. Когда бывший правитель, не видя, не понимая ничего, поднялся, опираясь на балюстраду, одежды пали на край балкона, словно соединившись с пылающим городом. Всюду, куда ни падал взгляд, было пламя. Оно доходило до самого морского берега, но даже в воде не было спасения от молний, принёсших этот пожар. Крики боли наполняли этот город, однако даже попробуй священники призвать дождь, против божественной кары их заклинания были бы бессильны.

Боль разъедала тело и разум, но душа торжествовала. Город Эритреники, народ богини Солнца — всё исчезало с лица земли в страшных муках. Его план, момент его триумфа. Это была месть, месть за Лунного бога, и ради такой мести избранный им готов был положить свою жизнь.

Что-то блеснуло на горизонте. Белое, словно снег на вершине горы. Парус. Паруса кораблей, уносившихся прочь от объятых пламенем берегов. Оперевшись о борт одного из них, Миш с тяжестью на сердце смотрел на пылающий город. Он спас прихожан своего храма, как и велела богиня, но тысячи и тысячи невинных душ ещё оставались в городе, обречённые умереть в невыносимых страданиях…

Тысячи и тысячи остались в городе. Но те десятки и сотни, уносимые ветром прочь, были страшнее, чем огонь. Истошный крик вырвался из груди Орингера, поднявшего голову к небесам:

— Властью, дарованной мне тобой, великий Фелисити, - голос его хрипел, слова еле вырывались наружу, — клянусь… клянусь, что не успокоюсь, пока процветает этот народ… пока может жить проклятое Солнце! Властью, дарованной мне тобой… твоя смерть будет отомщена!

Его возглас потонул в бушующей стихии. Пламя добралось до балкона. Громкий треск ознаменовал собой конец. Последним, что увидел Орингер в этой жизни, было пламя, отчаянно несущееся ему навстречу.