Сказания монахини Канэ

Заморозки.

Вдалеке журавля больного

вижу на поле.
Ёса Бусон

一

Старушка Томико Масуда пробиралась сквозь деревья, опасливо прижимая к груди крошечный медальон — всё, что она захотела забрать с собой из прошлой жизни. Она мягко ступала по блеклой иссушенной траве, изредка поднимая взгляд на поникшие деревья. Засуха, пришедшая в земли Муцу, не пощадила ни людей, ни животных, ни даже растения.

Томико не унывала. Она подобрала толстую ветку вместо трости и, увлечённо разглядывая кусты и травы в поиске хоть чего-нибудь съестного, брела куда-то вперёд, пока не упала в овраг. Сколько пролежала среди леса? Как знать. Только бы суметь подняться! Медленно, впиваясь ногтями в рыхлую землю, она распрямилась. Кажется, ничего не повредила, но чувствовала себя ужасно: перед глазами всё плыло, гэта[1] словно отяжелели, обездвижив ноги, в ушах стоял звон, будто тысячи паломников били в тысячи судзу[2].

Слышались звериные крики, хруст веток. Кто-то борется неподалёку? Осторожно переставляя ноги, держась за стволы деревьев, Масуда-сан поплелась на шум — неужто хищник загоняет добычу?

На соседней опушке и впрямь лисица напала на журавля.

Птица была уже близка к гибели — одно крыло висело и кровоточило, вокруг летели перья. Журавль едва мог отмахиваться от нападений, не в силах подняться на ноги. Лису борьба тоже изрядно потрепала, но она, кажется, всё ещё была полна сил, снова и снова пытаясь вцепиться в тонкую длинную шею. Ещё несколько рывков, птица истощится, а победительница сможет прожить ещё один голодный засушливый день.

Принявшись стучать своей «тростью» по стволу дерева, Томико отвлекла лису и даже спугнула её. Прежде чем скрыться в зарослях, хищница как-то странно для зверя недобро посмотрела на чужачку. Журавль последний раз махнул крылом. Мудрые, почти человеческие, зелёные глаза закрылись.

Масуда-сан дотронулась до его груди, птица задёргала ногами и здоровым крылом — жив. Томико хотела бы помочь, но то было не в её силах. До утра птица не доживёт — пусть хоть умрёт в тепле, а не в ночном холоде. Однако разжечь собранные ветки оказалось нечем — для огнива ничего найти не удалось.

Чтобы раненый журавль всё же не замёрз, Томико укрыла его своей убогой накидкой из грубого полотна, подоткнула её, как смогла. Зашло солнце. Пока не холодало, но ночь вступала в свои права. Вдруг ноги подкосились, глаза закрылись сами собою — Масуда-сан задремала у не разожжённого костра.

二

Ночь прошла беспокойно. Снилось ужасное место: раскалённое железо под ногами, кровавые реки и озёра, стражники с горящими топорами, снующие по едва ли не плавящемуся железу огромные змеи.

— Нет, я не отправлюсь в Ёми[3]… пока, — твёрдо решила Масуда-сан и отёрла лицо.

Журавля рядом не было. Наверное хитрая лиса дождалась, пока старуха уснёт, и всё равно утащила свою добычу.

— По крайней мере, я не голодна…

— Это ведь прекрасно, госпожа, — раздался из-за дерева женский голос.

Забыв о преклонных годах, Масуда-сан быстро поднялась с земли. За стволом, откинувшись на который старушка заснула, стояла одетая в красное кимоно девушка. Витиеватые узоры белой нитью на одеждах её, казалось, перемещались по ткани, насколько был неразборчив их мотив, на мертвецки бледном от пудры и белил лице не было ни единой эмоции — незнакомка лишь смотрела на Томико холодным взглядом чёрных глаз.

— Кто ты? — чуть слышно прохрипела Томико.

— Меня зовут Рин, госпожа. Я живу в лесу Химицу, но тебя вижу впервые. Кто ты? — она говорила спокойно и тихо, даже не обнажая зубов.

— Меня зовут Масуда-сан, и меня бы ты не увидела здесь, если бы не голод…

— Ох, твои дети совершили убасутэ? — Рин прикрыла рот широким рукавом. Холодность на её лице сменил ужас, будто сошедший с одной из масок театра кабуки.

Томико покивала в ответ.

— Сколь неблагодарные существа люди…

— Вовсе нет, я сама об этом попросила. К чему кормить больную старуху, коль она сама скоро умрёт от старости.

— Что же, госпожа? Ты сама решила уйти в лес и умереть?

— Иначе семье не пережить голода.

Рин замешкалась. На мгновение на её лице проскочило изумление, тут же сменившееся странной ехидной улыбкой.

— Занятно. Пойдём, госпожа, я дам тебе кров и послушаю историю, если захочешь, — предложила незнакомка, протянув руку.

Она повела сквозь чащу. Вокруг ни криков зверей, ни пения птиц, ни даже шелеста листьев — природа замерла перед засухой, перед иссушившей посевы риса жарой. Странно, в лесу Химицу, кажется, было не так душно, хотя ветер не поднимался вовсе.

К сумеркам добрались до хижины — Рин жила всего в одной крошечной комнате, где кроме пары циновок, сундука и небольшого котелка на покосившемся крыльце, ничего не было.

— Мне всего хватает, госпожа, — предвосхитила незнакомка расспросы, — а если чего не достаёт, то беру у леса.

— Но как же без офуро[4]?

— Я моюсь в реке.

— А пудра? Румяна? Разве в лесу их можно купить?

— Зачем же покупать, госпожа, если можно сделать самой?

Рин открыла сундук и достала оттуда сплетённую из бамбука круглую шкатулку. Сняв крышку, она протянула её Томико — внутри оказалась деревянная и глиняная утварь, заполненная порошками разного цвета.

— Если пожелаешь, сделаю и тебе что пожелаешь, — предложила девушка, вытащив несколько плошек.

— Благодарю, Рин-сан, но к чему она мне среди леса?

Хозяйка хижины кивнула и отставила шкатулку на крышку сундука. Расстелив циновку, она помогла Томико сесть, сама устроилась напротив:

— Поведай мне свою историю, госпожа, ты сказала, что сама попросила отнести тебя сюда?

— Верно, так и сделала.

Хижину освещала бумажная лампа, за крошечным окошком в крыше совсем стемнело, но ни звёзд, ни пения цикад — совсем зачахла природа в засухе.

— Но для чего? Разве это не путь к погибели?

— Он самый, но иного выхода не было. В провинции голод, еды не хватает, — Томико горько усмехнулась, — а мне не повезло испросить у даймё Акита Нарусуэ земли там, где голод особенно свирепствует…

— Выпей, госпожа, — оборвала её Рин, державшая в руке чашу.

Томико с удивлением взглянула на пол. Перед ней тоже стоял горячий напиток. Когда только Рин успела заварить его? Сделав маленький глоток почти что кипящего сладкого чая, она продолжила:

— С мужем я прожила мало. Он был самураем, но очень бедным, возделывал землю, получал скудное жалование. Я — дочь зажиточного крестьянина. Огромного труда стоило нам пожениться, муж к самому сёгуну Токугава Ёсимунэ ездил, чтобы согласие получить.

Она сделала глоток. Зубы едва не свело от сладости.

— Потом погиб за своего господина, а я в одиночестве с двумя сыновьями осталась. Даймё, конечно, не оставил меня в беде, землю предложил за супруга, содержание назначил. Вот и жили всей семьёй на той, пока голод не пришёл в провинцию. Младшего сына женить не успела — слабый был, да быстро умер. Старший с женой город уйти не решились, а я в такой дороге — обуза.

Ещё глоток. Вдруг полегчало, томные мысли покинули голову. Лишь в груди зажглось что-то странное, что-то давящее изнутри. Пальцы сильнее обхватили чашку.

— Подумать лишь. Я не бросила их, хотя было тяжело, не оставила умирать, хотя была одна против целого мира. А что же они? Что они сотворили со мной?

И ещё один. Зубы сами собою сжались, Масуда-сан цедила слова, распираемая гневом:

— Позор на их семью. Так обойтись с матерью! Предательство, вот как это зовётся! Они запятнали не только свою честь, но и свою судьбу! Что бы сказал их отец, во имя чести сложивший голову?!

Рин слушала внимательно. Наклонив голову и положив её на руку, она следила, как Масуда-сан поднимала чашу к губам, и улыбалась, каждый раз, когда та отпивала чай.

— Что же, госпожа? Не попытаешься к ним возвратиться? Найти их?

Вновь глоток. Ещё немного, и Масуда-сан раздавит тонкую чашу — такую силу ей дал гнев.

— Зачем же? Как знать, где они теперь в Фукусиме? Да и не нужна я им, лучше уж в лесу сгину.

Рин улыбнулась во весь рот, обнажив чёрные в тусклом свете зубы. Томико изумилась:

— Зачем чернишь зубы, госпожа? Бабушка рассказывала, что так делали лишь в древности.

Тут же закрыв рот рукавом, Рин приблизилась и, обхватив руки Масуды-сан своими, поднесла чашу к её рту:

— Пей, госпожа, тебе нужно согреться…

Что-то большое ворвалось в хижину через окно в крыше. Погасив порывом поднявшегося ветра лампу, оно выбило из рук Томико чашу и набросилось на Рин.

三

Когда Томико проснулась, Рин варила что-то в котелке на крылечке. Что произошло? Они разговаривали, а потом? Никак не удавалось вспомнить, чем закончился прошедший день. Оставив воспоминания, Масуда-сан решила расспросить Рин — всё-таки та моложе.

Однако в ответ она лишь усмехнулась.

— Что же, не веришь мне?

— Верю, но ведь помню, что после нашей беседы ты устала и пожелала отправиться спать. Да и что могло ворваться в мою хижину?

Рин столь спокойно помешивала варево в котелке, не поднимая глаз, и столь легко перечила памяти старушки, что Масуда-сан не нашлась, что возразить:

— Как же ты мне веришь, если то, что я помню, никогда не случалось?

— Я знаю, что с тобой, госпожа. Это злые духи. Они хотят изгнать тебя из леса Химицу, обречь тебя на скитания и мучения, — почувствовав непонимающий взгляд Томико, Рин, ещё шире ухмыльнулась, — они знают, как велико твоё желание остаться здесь, как ты чувствуешь в нём родственную душу, вот и строят козни.

— Не знаю, госпожа, хочу ли остаться…

Рин ловко схватила деревянную плошку, зачерпнула своего отвара и протянула Томико. На вкус это был тот же чай, что и прошедшим вечером. Всё же интересны традиции заваривания в разных частях Муцу!

— Вот уже и колебаться твою душу заставили. Ты ведь сама мне рассказывала, что попросила провести убасутэ, чтобы слиться душой с лесом, чтобы жить в нём вечно.

— Да… вечная жизнь, — прошептала Масуда-сан, оторвав губы от чаши.

— Лес Химицу, — не останавливалась Рин, — это не просто деревья и кусты. У него своя душа, свой нрав, свои любимцы, и ты, госпожа, среди них. Пока злобные ёкаи[5] не затуманили твой разум, позволь помочь тебе.

— Как же? — Томико не удержалась от ещё одного глотка чая.

— Я знаю один ритуал, который поможет тебе привязать к своей душе душу леса. Он прост: ты наденешь волшебную маску, возьмёшь в руки ветку сакуры, а остальное я проведу сама. Согласна ли, госпожа?

Масуда-сан кивнула, не отрываясь от чаши.

Искать ветку сакуры пришлось самостоятельно, пока Рин мастерила маску. Интересно, из чего? Хотя, раз Химицу лес непростой, то и маску в нём можно смастерить из чего угодно. Вот найти сакуру в дни, когда она не цветёт, задача сложнее.

К счастью, прожившая всю жизнь в деревне Масуда-сан эти листочки узнавала за тысячу ри[6] — «зубастые», как называл их Акио-кун. Ох, Акио-кун… как он, сынок, сейчас? Выжили ли они с семьёй? Хотя… нет, они справятся сами. Место Томико отныне в лесу Химицу.

Когда она вернулась с короткой веткой сакуры, Рин уже закончила маску — белая, исписанная красными узорами и завершающаяся двумя острыми ушами.

— Тебе нравится, госпожа? — лукаво улыбнулась Рин.

— Она прекрасна, Рин-сан!..

— Что же, тогда надевай. Начнём ритуал.

Странно, у маски не было верёвок, но и без них она пристыла к лицу. Как указала Рин, Масуда-сан взяла в руки ветку сакуры и закрыла глаза. Девушка принялась что-то нашёптывать, покрытое краской дерево маски потеплело, а вскоре начало жечь. В ушах послышались странные голоса:

— Наша! Наша! Ещё одна душа! Наша! Тяните её! — наперебой отдавались они ударами о медный таз.

Жечь начала и сакура. Масуда-сан попыталась выбросить её, но ветка будто проросла в её ладонь. Просьб остановиться Рин не слышала — как только Томико пыталась о чём-то попросить, та лишь громче читала свои заклинания. Вдруг она принялась скакать вокруг старушки, с каждым словом то ли молитвы, то ли заговора, она подпрыгивала всё выше.

Ноги подкосились, Масуда-сан упала на сухую траву. Руки и ноги её закостенели, лицо обжигала маска. Голоса кричали всё громче и настойчивей, вдруг почувствовалось биение сердца. Оно колотилось как никогда, металось из стороны в сторону и болело.

Всё остановилось внезапно. Из зарослей показался юный охотник, а рядом с ним — собака. Короткая команда, и пёс с остервенением набросился на Рин. Он повалил её на землю, впился в подолы её кимоно и вот-вот должен был укусить, как девушка обернулась лисой и в несколько прыжков скрылась среди кустов, поджимая пять пушистых хвостов.

В мгновение незнакомец оторвал от лица Томико маску и вырвал ветку сакуры из руки. Голову пронзила нестерпимая боль — голоса разом завопили во всю силу.

四

Нет, на охотника он не походил: аккуратно заколотые драгоценной заколкой волосы, чёрно-белое кимоно, не выпачканное ни землёй, ни травой; веер на поясе. Либо богатый чиновник проезжал через злополучный лес, либо…

— Вставай, госпожа, кицунэ сбежала, — протянул он руку.

Масуда-сан лежала на мягкой постели в большой светлой комнате. Неужели, он принёс её к себе домой? Старушка всё же поднялась на ноги, хоть и не приняла помощь.

— Рад, что силы тебя не покинули, — улыбнулся он и завёл руку за спину.

Томико всмотрелась в лицо. Исцарапанное, покрытое шрамами — один из них тотчас же исчез, — но главное — глаза. Те самые зелёные, полные мудрости и проницательности, глаза смотрели на неё снова.

— Что же? И ты ёкай?

— Я цуру, Масуда-сан.

— Я так и думала, что непростая ты птица.

«Журавль» улыбнулся:

— Ты спасла меня от кицунэ, я спас тебя от кицунэ. Не забавно ли?

Томико помрачнела. Никогда раньше она не встречала ёкаев, и теперь была не рада повстречать их на своём пути. Кицунэ попыталась сотворить зло, чего ждать от цуру?

— Чего ты хочешь от меня?

— Века идут, а люди не меняются, — рассмеялся оборотень, — для вас мир не больше, чем огромный рынок. Не хотите вы замечать чего-то большего.

— Чего же?

— Позволь спросить, как давно ты ела, госпожа?

Масуда-сан задумалась. Она только сейчас поняла, что до сих пор не ощущала ни голода, ни жажды, ни усталости, ни даже привычной боли в ногах — оставив самодельную трость в овраге, она ходила сама. Что это значит? Она вопрошающе посмотрела на хозяина дома.

— Хочешь увидеть один ответ на тысячи вопросов?

Кивок. Вместе они вышли на улицу — «журавль» жил во дворце, огромном и светлом — даже местный даймё не владел таким. Белоснежные стены венчали чёрные изогнутые крыши, всюду висели красные фонари, многочисленные ставни украшали изображения чёрно-белых журавлей с красными головами. А во дворе — тот самый пёс, отогнавший Рин.

— А он? Тоже оборотень? — спросила Томико, поглаживая собаку по голове.

— Нет, его судьба похожа на твою, госпожа.

С этими словами цуру обратился журавлём, обхватил старушку ногами и понёс над лесом Химицу. Рассмотреть ничего не удалось — перепуганная до смерти Масуда-сан зажмурилась и старалась даже не дышать. Хватка ёкая казалась крепкой, но страх пересиливал.

Наконец они приземлились в овраге. Там, слегка занесённое иссохшими от засухи листьями, лежало тело пожилой женщины, прикрытое знакомой убогой накидкой.

— Нет… — робко прошептала Масуда-сан.

Она ринулась вперёд. Цуру, не обращаясь снова человеком, ответил:

— Ты навсегда осталась здесь, в лесу Химицу.

— Я… не помню этого!

Цуру приблизился, смахнул крылом листья.

— Никто не помнит. Душа исходит из тела раньше, чем то умирает. Кицунэ это почувствовала и решила поработить тебя. К счастью, почувствовал твою смерть и я.

— Но… — Томико пыталась говорить, но без толку. Она смотрела то на бездыханную себя, то на ёкая, то на окружающий лес. Неверие постепенно сменяло принятие.

— Не печалься, о душа, у тебя нет на это времени.

— Времени?..

— Хитрая кицунэ становится сильнее, порабощая души. Она охмуряла тебя так, чтобы ты не догадалась, что больше не жива, и чтоб не противилась её магии. Как знать, могла бы ты сейчас быть её шестым хвостом.

Томико распрямилась — и горбилась она теперь лишь из привычки, и щурилась не от слабости зрения, и шаркала ногами вовсе не от боли в коленях.

— А ты? Ты всё же хочешь что-то, верно?

Журавль захлопал крыльями.

— И всё же весь мир для вас рынок! — почувствовав смущение Томико, цуру заговорил серьёзно. — Мне от тебя ничего не нужно, но есть те, кому твоя защита нужнее всего.

Журавль снова взлетел и, несмотря на возражения Томико, поднял её над лесом. Теперь они летели дольше. Привыкнув, Масуда-сан открыла один глаз. Внизу мелькали лески, дороги, деревни, даже чей-то замок, может быть, даймё Акита? Масуда-сан никогда не видела его с высоты.

Нигде не было ни крестьян, трудившихся в полях, ни торговых караванов, ни мерно шагавших паломников — только редкие патрули перемещались по замеревшим от голода землям Муцу. Наконец они добрались до города.

— Где мы? — испросила Томико, когда цуру нёс её над самыми крышами.

— Фукусима, — ответил журавль между взмахами крыльев.

Они опустились на землю перед фасадом матия[7]. Цуру обратился человеком и повёл Томико внутрь. Он бесцеремонно зашёл за прилавки, прошёл внутрь дома и миновал несколько складов — их никто не видел.

В углу большой комнаты, где ютилось ещё несколько семей, сидели они: невестка, все четверо внуков. Дети играли деревянными игрушками, которые им когда-то выстругала сама Масуда-сан, их мать плела корзинку, чему её тоже когда-то научила свекровь. Томико расплакалась.

— Так нельзя, — снисходительно проговорил цуру, — ты вот-вот станешь духом хранителем, а по-прежнему ведёшь себя, как человек.

— Где же… Акио-кун? — заикаясь спросила Масуда-сан то ли оборотня, то ли саму вселенную.

— А вот туда посмотри, — указал журавль на входную дверь на другом конце комнаты.

Акио вошёл с горшком варёного риса. Разделив еду между детьми и женой, он отстранился, сел у окна и… уставился на Томико, едва сдерживая слёзы.

— Нет-нет, он нас не видит, — успокоил цуру, — но чувствует тебя, госпожа душа. Он понял, что ты рядом, несмотря ни на что.

Масуда-сан бросилась к сыну, обняла его, пусть тот ничего и не почувствовал. Она всё ещё плакала от счастья — они выжили, добрались до города, нашли жильё, пусть и жалкий уголок в чужом доме.

— Я не смогу, — пробормотала Томико, — я их от голода не уберегла, а теперь…

Цуру помотал головой.

— Ты по-прежнему мыслишь по-человечески. Так ты действительно не сможешь им помочь. Теперь ты — дух, как же ты не понимаешь, госпожа? Тебе под силу многое, гораздо больше, чем любому сёгуну или императору.

Ответа не последовало. Тяжело вздохнув, оборотень проговорил:

— Ты не оставила меня, и я тебя не оставлю.

***

На крыше одного матия в Фукусиме поселился журавль. Странная птица нигде не вила гнезда, но часто прилетала именно к этому дому и скрывалась в одном из окон. Говорят, выкупившее через несколько лет этот дом семейство Масуда был обязано своим богатством именно этой птице, но разве так бывает?

[1] Гэта — традиционная японская деревянная обувь.

[2] Судзу — колокол у входа в японский храм.

[3] Ёми — загробный мир в синтоизме.

[4] Офуро — традиционная японская деревянная ванна.

[5] Ёкай — сверхъестественное существо в японской мифологии.

[6] Ри — японская мера длины, примерно соответствующая четырём километрам.

[7] Матия — японское городское жильё с торговой лавкой в передней части.