Сказка №32 (Ведьма знает)

Она парила над окном третьего этажа. Зависнув в воздухе, наблюдала за тем, что происходило в квартире: скандал, муж и жена ругались на кухне. Он пытался ужинать, она стояла над ним и выговаривала совсем не то, что произошло за это день, наверно, минимум за месяц.

Ведьме вдруг стало очень стыдно, и она перелетела к соседнему окну, в котором горел ночник и совсем ещё юный мальчишка спал в своей кровати.

До Ведьмы доносились ещё слова жены, выговаривавшей мужу о безразличии к семье, что он совсем не обращает на неё внимания, всегда пропадает на работе и вообще последние несколько месяцев просто ночует дома.

А она слышала и понимала, о чём идёт речь, ведь всё время этот глава семьи проводил у неё, Ведьмы, ставшей из-за услышанного самой себе ненавистной. «Ну да ладно, — говорила она сама себе, — зато я почувствовала, что такое настоящая любовь. А времени действительно осталось совсем немного, и я оставлю его. Оставлю навсегда».

Всёравно чувство разбитости не покидало её. Совсем уж без настроения она прилетела на свой балкон, сняла остатки одежды и присела на старый, столетней давности стул. Взяла с бетонного пола кружку с давно остывшим кофе. Закурила.

Выдыхаемый дым медленно, большим серо-белым облаком поднимался вверх. Было душно, и ни единого дуновения ветерка. Город готовился ко сну.

Никак не выходи из головы услышанный скандал. Как женщина, она очень понимала его жену. Она ничего не знала, но глубоко в душе чувствовала — что-то не так. Конечно же, была бы Ада обыкновенной женщиной, сейчас же приняла какое-нибудь решение. Но у неё один шанс. Всего один.

Этой ночью она больше не летала. Погрузившись в тоску и уныние, сделала несколько пасов руками, и в начале подул лёгкий ветерок, а примерно через час звёзды постепенно закрыли тучи и пошёл лёгкий и мелкий, словно слёзы, дождь.

Прохлада опускалась постепенно: вначале воздух наполнился жаром, тёплым и тяжёлым паром. Воздухом тягучим. Липким. Но асфальт начал остывать. За ним остыли стены, и спасительная прохлада опустилась между улочек и домов, вытеснив духоту с узких улиц города.

Ведьма сидела на своём балконе насквозь промокшая. В ночной рубашке, с которой капали и капали, будто слёзы, уже крупные дождинки.

Всё копалась она в себе. В услышанном: «Зачем, — думалось ей, — зачем я думаю о нём. О ней?»

Злополучное «Зачем» превращалось из грусти в ненависть. Ведьма наливалась силами, и силы эти готовы были гроздями винограда сорваться вниз!

— В жопу! — громко произнесла она.

Резко, на одной ноге, развернулась и вышла с балкона, на котором ещё моросил дождь. Прошла через тёмную комнату в кухню. Открыла почти на ощупь холодильник. Морозильную камеру. Достала уверенным движением руки бутылку водки, старую, помутневшую от пыли рюмку.

Поставила всё это на подоконник, и потекла в эту миниатюрную, как и сама Ведьма, рюмочку тягучая, холодная по-зимнему жидкость, и морозный запах околевшей в холодильнике водки разнёсся по кухне.

С рюмочкой этой выбежала она снова на балкон. Фонари смотрели, будто виноватые, в асфальт. В сырой, серый и остывший. Не хотели они ни подсматривать, ни кому-либо показывать, что происходит на этом сером выступе с перилами — чёрном, если смотреть снизу вверх, обрыве.

Ведьму захлестнула ненависть к самой себе от происходящей несправедливости, так ей казалось.

Рюмка была опрокинута. Следом полился в горло кофе, перемешанный наполовину с дождём, оставил противное послевкусие. Ведьма скривилась и, перевесившись через перила балкона, с отвращением плюнула вниз:

— Дождь скроет все следы, — эта идея ей понравилась и даже немного развеселила. А тем временем сила и мощь накапливалась в груди и готова была через некоторое время вырваться наружу, разорвав грудную клетку. — И чёрт с ней.

Сердце колотилось сильней. Кажется, ещё чуть, и Ведьма точно зашипит, как раскалённый металл на дожде.

Долго не ожидая, принесла бутылку на балкон. Поставила около стула, босой ногой раскинула мелкие камушки бетона, балкон был стар, и они полетели один за одним вниз.

Рюмка за рюмкой падали в горло Ведьмы. От кофе в кружке совсем ничего не осталось, но дождь, который становился сильней, постепенно превращаясь в ливень, успевал на треть наполнить ёмкость.

Сказать откровенно, пить Ведьма совсем не умела. Выпив чуть больше половины бутылки, она дала волю ярости и ненависти к себе — это и была цель, банальная, глупая, как и сама Ведьма в этот момент.

И из горла её, пьяной, полуодетой, разорванной противоречиями и мыслями, вырвалось:

— Да ну за что! — и, собрав всю ненависть к себе и своей судьбе, ту ненависть, мощь и силу, что готова была совсем недавно разорвать грудную клетку, с криком, похожим скорее на короткий вопль-плач, швырнула рюмку вниз. Ещё мгновение, и она услышала в шуршании ливня щелчок и звук осколков, разлетающихся по тротуару и дороге в разные стороны. И в это же мгновенье жестяные крыши домов загремели, словно хор кастрюль. Какофония металла становилась сильней, напористей.

В городе пошёл сильнейший град.

Промокшая до нитки, она не хотела долго стоять на балконе. Опустив голову вниз, медленно развернулась и вошла в комнату. С её волос текла вода. Пошатнулась. Ведьма была пьяна. Схватилась рукой за балконную дверь. Блёклый, жёлто-лимонный свет скрадывался такими же пожелтевшими обоями. Высокие потолки уходили далеко ввысь, и там было темно, но Ведьма туда уже не смотрела. Развернувшись, резко расставила руки и упала спиной на большую, мягкую, уютную кровать.

Она представляла себя с ним, закрыв глаза. Резко испугалась никогда не выйти из этого состояния — открыла глаза.

— Нет. Нет, не хочу, — бормотала она.

Голова её кружилась, и тусклая лампа в старинном абажуре давила в лицо. Абажур этот начал своё вращение и множился, вращался. Казалось, голова Ведьмы, будто следя за маятником гипнотизёра, не двигая глазами, следила за неровными круговыми движениями уже не одной, а нескольких люстр. Стало невыносимо душно. Снова грудная клетка наполнилась болью. Во рту появился привкус металла.

Ведьму вырвало дождевой водой. Тошнота прошла мгновенно, на её место пришла давящая головная боль и сон.

***

Он не спал и ворочался. Посмотрел на часы — половина третьего. Так хотелось одеться и убежать. Убежать к ней. Сна нет ни в одном глазу.

Он сразу понял: погода — её рук дело. Ведьме плохо.

Посмотрел в окно, в чёрное, с редкими бликами уличных фонарей. Буквально на глазах они стали светить тусклее. Дождь успокаивался.

«Ведьма легла спать, — думалось ему, — успокоилась. Бедная».

Фонари погасли.

— С первыми лучами рассвета к ней! — проговорил он вслух.

— Чего? — сонным голосом спросила жена, повернувшись к нему.

— Спи, — пришлось соврать. — Кошмар приснился, во сне…

— …А-а, — отвернулась жена и уткнулась в подушку, но продолжила: — Мелкий тоже говорил, что видел в окне женщину, которая летала и заглядывала в окна. Дотрагивалась до стекла.

— Ну тут ему точно приснилось, — стараясь не подавать волнения в голосе, пробормотал он.

— Я так ему и сказала.

Но он понял. Он всё понял.

***

С первым лучом света он уже был одет. Тихо, словно вор, открыл входную дверь, чтобы не поднимать шум, не стал её закрывать на ключ и, что было силы в ногах, побежал к Ведьме.

Считанные десять минут быстрой ходьбы. Он помнил каждый поворот, каждый камень по дороге к Ведьме. На улице, в такой ранний час, никого. Или он уже не смотрел по сторонам.

Широкий лестничный марш. Он перепрыгивал через две, иной раз три ступени.

Остановился, словно вкопанный, перед высокой, не один десяток лет не крашеной дверью. Дверью без глазка, дверной ручки, номера. Как много раз он бывал тут…

Осторожно постучал: «А вдруг она ещё спит, — думалось ему, — побеспокою. Нехорошо». Но дверь чуть скрипнула, приоткрыла свою тяжелую створку. Он толкнул сильней, и она открылась. Как и раньше — длинный коридор с чередой комнат по бокам. Слева из кухни уже начал проникать лучами свет. В дальней комнате, также по левую руку, скользнула тень: «Она была в комнате и не спала, — и он побежал».

Резко повернув, очутился в комнате, балконная дверь ещё продолжала своё движение. Снова бросок, уже на балкон — никого. Сердце дарило в горло. Снизу вверх прокатилось ужасное подозрение, и, бросившись к перилам, со страхом в глазах посмотрел вниз.

— Дурак, — послышалось откуда-то сверху.

Держась за перила, но уже с закрытыми глазами, тяжело выдохнул, но это было облегчение.

Повернулся и опёрся на перила.

Ведьма во всей своей красе сидела на крыше. На самом её краю.

Красная майка с минимумом стразов, джинсы и классические синие кеды с белыми шнурками. Она улыбалась и щурилась от лучей восходящего солнца. С рыжими, почти до плеч, волосами играл ветер.

«Она так естественна и так красива, — думалось ему. — Но что она задумала?»

Одну ногу под себя, вторая свисает с крыши:

— Ты действительно подумал? — спросила она и ещё сильнее прищурилась. — Или ты просто не привык?

— Я видел вчерашнюю грозу, — не мог он сразу переключиться от мыслей о её красоте на разговор о «дожде». — Это ты?

— Я, — с ноткой кокетства или какой-то злой игривостью сказала она. — А что?

— Волновался. Что.

— Теперь тебе не придётся этого делать.

— Ты о чём?

— Помнишь, я говорила тебе, что у нас с тобой мало времени? Так вот…

Что-то оборвалось внутри него. Он боялся услышать, что Ведьма скажет дальше.

А она не боялась:

— …Мне пора, — она улыбнулась, но улыбка эта была через силу. Он почувствовал это.

— Ты уходишь насовсем? — он сделал попытку подойти ближе.

— Да, — тут уже совсем не скрывая грусти произнесла она. — Я перехожу на следующий уровень, и мы больше никогда не увидимся.

Встав в полный рост на крыше, посмотрела вниз и потом на него. Присела на корточки. Протянула ему руку и произнесла:

— Мне пора. Да и тебе тоже. Посмотри, что у тебя в нагрудном кармане.

Он опустил голову и с удивлением увидел, что в кармане его был небольшой, размером с кулак, бутон розы. Достав его, протянул его Ведьме:

— Снова твои проделки? — и искренне улыбнулся, как, наверно, не улыбался никогда.

— Ты ни разу не дарил мне цветов, — улыбнулась она в ответ. — Но я понимаю. Обстоятельства.

Взяв бутон в руки, явно стараясь не смотреть собеседнику в глаза, будто с детской наивностью произнесла:

— Скажи мне, — и часто-часто заморгала. Казалось, что ещё секунда и заплачет. — Я хочу это услышать ещё раз. Только закрой глаза и скажи.

Он послушно закрыл глаза и сказал то, что Ведьма желала услышать больше всего:

— Я люблю тебя, — он стоял, а глаза его были закрыты.

— И я тебя очень сильно люблю, — произнесла Ведьма.

Открыв глаза, он увидел улетающую в небо фигуру и разлетающиеся, падающие с большой высоты лепестки красных роз.