Сказка

Емеля проснулся от сладкого сна, полного шума леса, смеха и плеска вод. Там он плескался в лесном озере под пение русалок на ветвях, а сирин пела ему прекрасную песню. Это был тревожный знак. Русалки просто так тебя не позовут, а в лесных озёрах утопленницы так и ждут приворожённых. Пением, али телесами заманивая в воду, чтобы утопить.

Мальчик проморгался, потёр глаза кулаками и обнаружил себя на печке в гнезде из лоскутных одеял. Заботливо подтолкнутых под ноги. Дед решил позаботиться холодным утром. Впрочем, день давно выгнал любую прохладу, и в окна струится чистый золотой свет. Какой бывает только в расцвет осени, когда мир готовится к очищающей зиме.

От мыслей отвлекло бурчание в животе. Растущее тело требует есть, жадно и много. Чтобы нарастить плотные кости и крепкие мышцы! Емеля соскочил с печи на дубовый пол и, под чутким взором домового, побежал к столу. Голбешник высунулся, как и положено, из-за печи и следит за человеком. Выдвижные глаза, как столбики, меняют высоту, фокусируясь на движениях. В стенах избы что-то шевелится, прислушиваясь к едва уловимому голосу голбешника.

Стёкла в окнах затемнились, когда Емеля плюхнулся на лавку и потянулся к широкому тазу, накрытому белым полотенцем. Из-под него одуряюще пахнет свежими, ещё горячими пирожками. Кажется, даже любимые Емелины, с манго, есть! Соседка, что приносит их каждое утро, явно наметилась через внука пробраться в сердце деда.

Рядом стоит кувшин с холодным морсом, на глиняных стенках выступает роса. Сбегает на скатерть тонкими струйками, рисуя причудливый узор. Домовой позаботился и доставил из погребка, стоило Емели проснуться. Надо отблагодарить его, а то, не ровен час, взбалует, как у соседей слева. Те уже неделю сами готовят, всё ждут волхва из города, да тот не торопится.

Впрочем, еда, сделанная людьми куда вкуснее. Так решил Емеля, запихивая в рот целый пирожок с сочным манго. Соседке их присылает знакомый кудесник из-за моря-океана. Сладкий, слаще мёда, сок прыснул на язык и обволок. Емеля торопливо прожевал и проглотил, потянулся за вторым и за кувшином.

Под потолком зашевелилось око домового. Хатник следит, чтобы человек сдуру не подавился и считает, сколько тот съел, чтобы наябедничать деревенскому лекарю. Тот уже пару раз приходил и страшал Емелю непонятными словами.

Ну подумаешь, переел, что с того?

Со двора доносится мерный постук топора, треск разрубаемых чурок и мягкий «стук», с каким топор врубается в разлохмаченную колоду. Звук получается размеренный, как весенняя капель. Дед рубит дрова для соседки, в благодарность за пирожки, а та наверняка наблюдает, прислонившись к забору.

Ей почему-то нравится смотреть, как дед работает руками, но особенно за рубкой дров. Емеля так и не смог понять, что такого привлекательного в блестящем от пота мужском теле. Особенно таком волосатом, как у деда.

Стук прекратился, и скрипнуло крыльцо. Домовой распахнул дверь, стоило деду потянуться к ручке. Старик забурчал и вошёл в дом, утирая пот со лба тыльной стороной ладони. Седые волосы с проблесками былой рыжины облепили череп и шею. Тело лоснится от пота, даже рыжая шерсть на груди влажно блестит. Разогретые трудом мышцы лениво перекатываются под плотной кожей. На ходу обрисовываются кубики пресса и широчайшие мышцы спины, из-за которых дед кажется огромным, как Святогор.

Может, раньше он тоже был богатырём?

Вот бы рассказал... но увы, старик вообще не любит говорить о прошлом. Переводит разговор или вовсе отводит глаза, будто стыдясь.

— О, проснулся до обеда! — Со смешком выдохнул он и потрепал Емелю по макушке, свободной рукой ухватил кувшин. — Это ты хорошо удумал, надо Тараса проводить к Яге. Его внуки не приехали из города.

— А это обязательно? — С набитым ртом пробубнил Емеля.

Дед разом посуровел и наклонился, опустив ладонь на плечо. Свет из распахнутой двери запутался в седой гриве.

— Да. Ты хочешь, чтобы я ушёл с ним и не вернулся?

— НЕТ! — Емеля яростно замотал головой, даже смахнул пирожок на пол, где его тут же подхватил и утащил домовой. — Но, если Яга заберёт меня?

— Не заберёт. — Фыркнул дед. — А коли попробует, я ей накостыляю, но... тебе лучше поторопиться. Тарас и так заждался.

Емеля вздохнул, взял два пирожка, себе и деду Тарасу. Во дворе увидел соседку, что действительно прислонилась к забору, ожидая деда. Черноволосая, с точёным лицом и странно грустными глазами, в которых сквозит вековая печаль. Она улыбнулась и помахала Емеле. Мальчик помахал в ответ и низко поклонился, жуя, выпалил:

— ШПАШИБО! ОЧЕНЬ ФКУСНО!

На лице соседки расцвела улыбка. Она ровесница деда, если не старше, но по женскому обыкновению прячет возраст. Только глаза выдают. Их выражение никак не спрятать.

У ворот заждался дед Тарас. Рослый, но куда тоньше емеленного старика. Он сидит на лавке, весь в белом и задумчиво смотрит на небо. Увидев паренька, широко улыбнулся и взял протянутый пирожок.

— Ох, привет, Емеля... ты уж прости старика. Но никого больше не нашлось...

— Та ничего, дедушка Тарас. — Отмахнулся мальчишка, широко улыбаясь. — Но вы точно хотите к Яге?

— А что мне ещё делать? — Вздохнул Тарас, поднимаясь и слегка кривясь. — Лекари уже не помогают, волхвы и те разводят руками. Уж лучше я к Яге, чем... ну знаешь, терпеть всё это.

Земля у заборов поросла травой, через равные промежутки стоят резные столбы, украшенные железными коробами. Емеля видел, как в один такой волхв с головой залез и просидел так битый час. А после ругаясь, сел в летучую повозку и отбыл в город.

Тарас шагает непривычно коротко, опираясь на трость. Внутри колена что-то скрипит и щёлкает. Да и вообще тело производит странные звуки. Емеля косится на старого друга деда, стесняясь спросить. А тот и не замечает вовсе. Даже то, что на шее отошла заглушка и обнажились кон порты. Блестящие золотом, похожие на татуировку из нескольких полос, скрещённых посередине.

Старик, наконец, заметил и пригладил, скрывая порты, неловко улыбнулся.

— Вот видишь, уж на ходу рассыпаюсь.

— Говорят волхвы могут менять... — Осторожно сказал Емеля.

— Не в моём случае. — Вздохнул Тарас, качая головой. — Я слишком стар, новое волшебство несовместимо.

— Вот оно как... — Пробормотал Емеля, пытаясь понять, как вообще волшебство и магия могут что-то не мочь.

— Ага, тогда это казалось правильным решением, но сейчас понимаю, надо было как твой дед. Работать с тем, что дано от рождения, а не бездумно заменять на магические. Сейчас, может, и не отправлялся к Яге...

Он умолк и поднял взгляд к небу. Над далёким лесом несётся прямоугольная повозка. Старик проводил её взглядом, оглядел ветви Мирового Древа, проступающие за облаками и синевой. Покачал головой и вновь вздохнул:

— Да нет, всё равно бы отправился.

— Почему?

— Мир слишком изменился... — Уклончиво ответил Тарас и отвёл взгляд. — И это для меня, а ведь ещё мой дед бурчал, что всё переменилось. Мол детей больше не учат и живут, как захотят. Неправильно мол, всё это.

— Неправильно жить, как хочется? — Переспросил Емеля.

— Ага... вот ведь дурость, да?

— Да... — Емеля кивнул. — Ваш дед был странный.

— Именно, — вздохнул Тарас, и во взгляде скользнуло исполненное страдание выражение. — Хотя теперь, я его понимаю. Есть в этом нечто... не то. Словно мы все оступились. Но где?

— Нигде! — Твёрдо заявил мальчик. — Мы живём правильно!

— Да...

Деревня осталась позади, и они идут через желтеющее поле к лесу. Тёмная громада из деревьев и лоз наблюдает за ними стеклянными глазами. Над кронами кружат пластиковые и железные птицы. Одна подлетела так близко, что Емеля почти разглядел собственное отражение в окулярах. Затем гудя, взмыла в синеву и затерялась на фоне ветвей Мирового Древа.

— Ну вот, — вздохнул Тарас с улыбкой, — теперь пути назад нет.

— Почему?

— Ну, она уже знает, что я иду, а если поверну, решит, что я трус.

Емеля кивнул: действительно, прослыть трусом очень плохо. Наверное, хуже смерти.

Тропа завела их в густую тень, полную запахов опавшей листвы и сырой земли. Под ногами шуршит жёлтый ковёр, прогибается, и отдельные листья липнут к подошвам. Тарас пригибается, отводит низкие ветви, задумчиво смотрит вперёд.

— А каким мир был в ваше время? — Осторожно спросил Емеля, просто чтобы прервать тишину.

— Каким? — Задумчиво повторил старик, потёр подбородок и улыбнулся. — Не таким интересным, если честно.

— Почему?

— Ну, у нас всё было... понятно. Не было домовых, нечисти и магии.

— А что было? — Выдохнул Емеля, сбитый с толку.

Как это вообще, мир без волшебства и нечисти? Без домового вообще можно выжить? А без летающих повозок или колдовских врат? Ну нет, такого и быть не может!

— Ну, была техника, наука, искины и... — Старик обвёл лес рукой. — целый мир железа.

— Да не может того быть! — Выпалил Емеля и насупился.

— Теперь я и сам не верю. — Вздохнул Тарас. — Кажется, что проспал большую часть жизни. Помнится мой дед говаривал: «Если не учить физику — весь мир будет магией».

— Что такое физика? — Насторожился Емеля.

Слово показалось странным и чуждым, но таким манящим, как и всё новое. Тарас пожал плечами.

— Магия такая. — Вздохнул Тарас. — Одна из могущественных магий в старом мире.

— А... — Протянул Емеля, переступая поваленное дерево и помогая старику перебраться. — Старая магия! Так бы сразу и сказали, а то физика, шмызика...

— Ну да, старый стал, заговариваюсь. — Вздохнул Тарас и вновь отвёл взгляд, словно ему больно смотреть на мальчишку.

В тягостном молчании они вышли на широкую поляну, и Емеля остановился. Впереди на железной опоре, напоминающей куриную лапу, стоит жуткая изба. Покатая крыша щетинится железными отростками причудливой формы, а меж них протянута чёрная паутина. В окнах, несмотря на день, горит свет.

Стоило им выйти из леса, как изба повернулась в их сторону и медленно опустилась. Даже не дожидаясь кодовой фразы. Видимо, потому что Яга дома. Тарас совсем сник, идёт, глядя под ноги, сжимает набалдашник трости.

— Вам страшно? — Спросил Емеля.

— Да.

Тоном, отметающим расспросы, ответил старик. Опередив мальчишку, встал на лестницу и потянулся к двери. Та против ожиданий не отворилась сама, пришлось тянуть на себя. В лица ударил прохладный и странно безвкусный, словно мёртвый, воздух. Яркий свет заливает помещение, нисколько не похожее на привычные Емеле избы. Он, хоть и знает дорогу до Яги, как и все дети, что излазили округу, но никогда не был внутри.

Вместо столов — металлические кровати, отполированные до зеркального блеска. Причудливые шапки со множеством присосок, как на щупальце осьминога. У одной стоит высокая женщина в белом халате и методично стучит пальцем по волшебной доске, на поверхности которой всплывают строки колдовских символов. Не глядя на гостей, она махнула на койку.

— Я, Тарас Е...

Ведьма перебила взмахом руки, бросила, не отрываясь от дощечки:

— Я знаю. Ложитесь, сейчас начнём.

Старик не стал спорить и покорно опустился на стальное ложе. Замешкался, выбирая сложить руки на груди или вытянуть вдоль тела. Трость бережно прислонил к краю. Ведьма сноровисто смазала ему голову чародейским маслом, густым, как сметана, и нацепила присосочную шапку. Тарас закрыла глаза и глубоко задышал, силясь унять беспокойство.

Ведьма что-то сказала, но Емеля не разобрал слов, должно быть заклинание. Покосилась на мальца, но не прогнала. Наконец, закончила крепить шапку и отступила от койки, сжимая волшебную дощечку. Клацнуло, и Емеля только сейчас заметил, что одна нога у неё железная, но выкрашена под слоновую кость.

Избу наполнило гудение, замерцали чародейские огни, а лицо Тараса странным образом расслабилось. На губах застыла улыбка. Яга ещё два раза сверилась с доской и начала снимать со старика шапочку. Тот не отреагировал и глаз не открыл.

— Это всё? — Осторожно спросил Емеля и нервно облизнул губы.

Яга повернулась к нему, с видом, будто только заметила. Оглядела с головы до ног и память с готовностью подсунула мальчику все истории и сказки о ведьме.

— Да, всё. — Ответила она, стряхивая с шапочки на пол волшебную мазь. — Он теперь в другом мире.

— В загробном... — Выдохнул Емеля.

Нет, он и так знал, что дед Тарас идёт умирать, но... одно дело знать и совершенно другое — осознавать. Больше он никогда не увидит старика! Не услышит скрипучий голос, рассказывающий о старом мире или спорящий с дедом.

— Можно и так сказать, — вздохнула Яга и тряхнула кистью, не то прогоняя, не то, стряхивая налипшую мазь.

В голове всплыли слова Тараса о старой магии, и о том, что раньше всё было понятно. Теперь уже старика не расспросить, не выпытать ответы, но вдруг ведьма знает? Емеля помялся, сглотнул и проблеял:

— Бабушка Яга... а что такое физика?

Ведьма дёрнулась. Сначала на «бабушка», а затем от «физика». Сощурилась, глядя на мальчика, как кошка на мышь и.… улыбнулась.

— Ты правда хочешь знать?