Сказка о Женщине без имени и падающей звезде

Женщина без имени и падающая звезда

Женщина без имени сидела у фонтана, опустив в прохладную воду кончики пальцев, когда евнухи ввели Айишу. По неуверенной походке и опущенной голове Женщина без имени поняла, что все случилось. Айишу сопроводят до тайного гарема и оставят там, среди беседок, увитых диким виноградом, певчих птиц в клетках из желтого металла и остальных невест-на-одну-ночь. Тех, в чьем сердце не осталось ничего, кроме любви.

Айиша повернула голову и посмотрела на Женщину без имени.

– Я люблю тебя. – сказала она одними губами.

Айишу провели по гарему, и каждой из нетронутых наложниц она говорила единственную фразу. Некоторые из девушек отворачивались.

– Завтра твоя очередь. – старший евнух указал на Женщину без имени, закрывая за Айишей дверь тайного гарема.

– Как угодно повелителю.

Следующим вечером Женщина без имени начертила на руках и груди рыжие узоры, заплела волосы в косу и надела лучшее платье, что и обнажает, и скрывает, и распаляет страсть, и разжигает интерес. Последним делом она поцеловала всех наложниц в губы.

– Почему так спокойна ты, сестра? – спросила Марьям, от губ которой Женщина без имени оторвалась на секунду позже, чем дозволяет Всемогущий.

– Получишь ответ этой же ночью. – ответила Женщина без имени. – Или не получишь вовсе.

Она пошла за евнухом, и помещения гарема, ставшие знакомыми, перетекали в коридоры и залы, комнаты с оружием и портретами; в садах евнух боязливо озирался и бормотал под нос молитвы, а Женщина без имени улыбалась полной луне. Наконец, провожатый остановился у высокой башни, отпер дверь и жестом пригласил наложницу зайти первой. Стоило ей сделать это, как дверь за спиной захлопнулась. Каменные змеи на перилах винтовой лестницы посмотрели на пришелицу рубиновыми глазами. Погладив головы змей, Женщина без имени начала подъем.

Царь царей стоял за телескопом, не отрывая лица от стекол, тянущих небо к земле. Услышав шаги Женщины без имени, он жестом велел ей садиться на ложе.

– Слышал я, – сказал царь царей, записывая что-то в большую книгу, полную рогатых знаков и вязи-тайнописи, которой пользуются лишь бродячие дервиши, – что весьма искусна ты в сказительстве и многие дни услаждала слух моих невест историями. Сегодня хочу послушать одну из них.

– Ваше желание – мой закон, о властелин мира.

– Прекрасная Айиша говорила, что больше всех твоих сказок понравилась ей та, что о горшечнице и глухом. Расскажи ее, я же буду любоваться звездой на кончике стрелы, ибо этой ночью сорвется она в последний полет.

И Женщина без имени начала свой рассказ.

Сказка о Фатьме-Горшечнице и Глухом Ринате

Да будет тебе известно, о повелитель мира, что родилась я за тысячу тысяч шагов отсюда, в стране, где Всемогущему поклоняются по утрам, а по ночам проливают кровь на черные алтари и возжигают костры, защищающие от дэвов. Там мужчины вплетают в косы кости убитых врагов, а женщины учатся стрелять из лука.

В одном из городов стоит медресе, в котором мудрейшие из мудрых толкуют Писания, переводят записи святых старцев на все языки правоверного мира и учат красноречию и смирению, и чтению, и письму, и семи искусствам, угодным Всемогущему. Давным-давно у стен медресе образовался базар, где торгуют финиками, бараниной и водой с розовыми лепестками. Торговцы не бедствуют, ибо нет существ более голодных желудком, нежели ученые, насыщающие разум. Со временем близ медресе свои услуги начали предлагать и люди ремесла. Дальние базары стали никому не нужны, площадь же возле дома мудрости стала пестрой от навесов и шатров, благоухающей специями, шумной и раскаленной не солнцем, но спорами торгующихся.

Под лавкой с небольшим зеленым навесом стоял гончарный круг, при котором сидела женщина. Звали ее Фатьмой, но охотнее, чем на настоящее имя, откликалась она на прозвище – Горшечница. Искусство Горшечницы было столь велико, что в ее сосудах не кисло молоко, не портилось вино, а овощи с мясом, что ставят прямо в горшках в выкопанные в песке огненные ямы, получались острыми и щекочущими чувства даже без специй. Судачили, что чертила она на глине не узоры, а заклинания. По утрам Горшечница выставляла в ряд посуду, которую успевала сделать за ночь, и ее разбирали до полудня. Оставшееся время Фатьма смеялась, торговалась и отмечала на табличках день и время, когда покупатель явится за заказом. Едва слуги выгоняли из медресе последних посетителей, а мудрейшие из мудрых возносили последние молитвы, базар пустел, Горшечница оставалась одна, зажигала семь свечей во славу Всевышнего и закрывала лавку. Никто не видел Горшечницу за работой, но каждое утро на ее прилавке стояло ровно шесть новых сосудов и еще один сделанный под заказ.

Однажды к медресе подошел человек в странной одежде: с большой чалмой на голове, в тряпье поверх ржавой кольчуги и шароварах, обрезанных по колено. Провел он дозволенные часы в священных стенах, а с заходом солнца вышел, сел, прислонившись спиной к стене, развязал чалму и положил перед собой, как нищий. Так и остался он сидеть, прося милостыню и тратя в день лишь по четыре медные монеты на десяток фиников и глоток вина, поддерживавшие огонь жизни в теле. Звали этого человека Ринатом и был он совершенно глух. Говорил он громко, так, что слышалось по всему базару, и Горшечница не раз морщилась от громогласного смеха, благословений или брани попрошайки.

Долго копил милостыню Глухой Ринат, когда же собрал достаточно, явился в лавку Горшечницы и сказал, что нужен ему сосуд особой формы: крутобокий, с острым, как копье, донышком и двумя ручками в виде листьев пальмы. Подумала Горшечница над описанием, потом нарисовала на песке форму. Кивнул Глухой Ринат, взял памятную табличку и поплелся на свое место. День бежал за днем, а Ринат терпеливо ждал своего часа. Когда же получил он свой сосуд, отправился в медресе и провел там дозволенное время. После захода солнца вышел Ринат, вкопал сосуд Горшечницы прямо возле стены, достал из шаровар клочок бумаги, поджег его и скормил пепел сосуду. Прокусил руку и капнул крови. Завязал горлышко чалмой и остался сидеть, только уж милостыню не просил, а что давали – от того отказывался.

Три ночи сидел, не шелохнувшись, Глухой Ринат, на рассвете четвертого дня раскопал он сосуд, разбил и достал вместо пепла свиток. И в свитке этом, о повелитель мира, начертаны были самые прекрасные слова, которые только способен осмыслить смертный разум. Тронули слова, рожденные из пепла и крови, Глухого Рината, и заплакал он, не обращая внимания на зевак.

Едва отзвучали крики ночной стражи, а мудрейшие из мудрых легли спать на мраморе, укрывшись козьими шкурами, Глухой Ринат поднялся с места и пошел на базар. Отыскал он лавку Горшечницы, постучался в запертые створки. Не открыла сперва торговка, но Ринат стучал и стучал, пока не сбил кулаки в кровь. Горшечница вышла через заднюю дверь лавки, чтобы не увидел гость, какие заклинания чертит она по сырой глине и как обжигает горшки огнем, что горит во чревах подземных змеев. Увидев женщину, Глухой Ринат рухнул на колени и уперся лбом в землю.

«Прошу простить меня, о милосердная. – проговорил Ринат своим громовым голосом. – Нарушил я твою работу, но, клянусь любовью ко Всемогущему, не смогу я жить, если закроешь лавку и не исполнишь моей просьбы!»

Тронули слова Рината Горшечницу, наклонилась она и тронула его за плечо. Жестами показала, что готова выслушать его просьбу. И тогда Ринат заговорил.

История о сотой дочери Ахримана и сече на снежном поле

Не всегда я был глух, о милосердная Фатьма. Всего два года не слышу я звуков сотворенного мира. В ушах моих не пусто, нет в них гула, какой настигает, коль долго держишь голову под водой, не похожа глухота и на черный цвет, воплощенный в звуке. Мое проклятие иного свойства.

Пусть не смущает тебя мощь моего голоса, ибо голос этот привык отдавать команды, заглушая звон стали о сталь. Несть числа битвам, в которые водил я свою десятку по приказу султана, чье имя запрещено называть увечным, дабы не оскорбить Всемогущего. Вместе с повелителем прошли мы от берегов теплого моря, где над обломками сорванных с куполов крестов вьются птицы-плакальщицы, через земли неверных, и каждый царь склонял голову перед султаном и лобызал мыски его туфель. Когда же теплое море отдалилось настолько, что ветер перестал доносить до наших носов запахи соли и чешуи, вернулись мы домой.

Не в одиночку возвращался султан. В городе с белыми стенами, что пал под нашими ядрами последним, взял он в наложницы юную девушку с кожей цвета слоновой кости. Мы видели белые руки и щиколотки, когда ее, босую, вели по камням к паланкину, и черное покрывало, казалось, скрывало не только лицо и тело – казалось, сама красота оторвана от света. Под страхом смерти запретил повелитель смотреть на новую невесту любому, кроме звездочетов и мудрецов. Но разве могут устоять перед соблазном воины, распаленные схватками, удрученные потерями друзей, уставшие от любви, взятой насильно! Не один десяток солдат лишился головы, прежде чем улыбнулась мне удача. Глухой ночью, когда повелитель покинул наложницу, отошел я от походного костра, вымазал лицо грязью и проскользнул сквозь янычар-телохранителей перед сменой караула. В шатре не обнаружил я ни подушек, ни стульев, ни постели с зачарованными подушками, какую носят за султаном, чтобы дурной сон не препятствовал острой военной мысли. Под сводом вкопан был в землю железный шест, а к шесту прикована обнаженная девушка. Под ногами ее развели костер, дым то скрывал стройный силуэт, то расходился волнами, открывая грудь, живот и белые волосы в сокровенном месте. Раскаленные цепи и шест не обжигали нежной кожи. И, клянусь первым из ремесел, угодных Богу, никогда прежде не видел я существа прекраснее.

«Долго же пришлось ждать», – сказала девушка голосом, подобным небесным арфам, и понял я, что погиб и не смогу полюбить никого, кроме нее, что навеки стал ее рабом. Она знала это. Улыбнувшись, произнесла она такие слова: «Да станет тебе известно, о воин, что у отца моего, владыки Ахримана, сотня сыновей и сотня дочерей. Из всех младшей родилась я и была любима всеми смертными и бессмертными созданиями во всех известных мирах, пока не пришлось познать мне утрату. Род Ахримана проклят Всемогущим так, что каждый из нас теряет душу и живет пустым сосудом. Моя утрачена в далекой земле, что дала цвет моей коже и волосам. Хранится она в крепости посередине белого поля, охраняемая всадниками, чьи лошади скачут по снегу как по степи. Царь, командующий всадниками, хранит душу Ахримановой дочери пуще зеницы ока, я же томлюсь без нее, и каждый вдох разрывает горло, а удар сердца пускает по жилам не кровь, но яд. Искала я свою душу да попала в плен один, потом другой, теперь отбил меня ваш султан, взял в жены и уж не отпустит. Нужен мне вольный муж, что любви ради принесет душу и вызволит меня. Ты ли это, о воин?» Услышав это, склонил я колено и поклялся, что отправлюсь на поиски души.

Бежал я из лагеря и отправился далеко на север, где нашел землю, покрытую снегом. Велика была сила белого царя. Девятью девять крепостей стояли в его стране, а всадники на конях, скачущих по снегу как по степи, стерегли все дороги и заставы. Не под силу была одинокому воину задача Ахримановой дочери, и решился я на хитрость. Вернувшись в столицу у теплого моря, пустил я слух, будто обширна и богата земля белого царя, и насмехается он над немощью султана. На базарах я расплачивался полновесными монетами из чистого серебра, показывал кинжал с именем на старом языке, чей клинок покрывали тайные руны, хвастался победами над женщинами с русыми волосами и розовыми от мороза щеками. День за днем шли рассказы странника, пока не добрались до ушей султана. Воспылал повелитель завистью к белому царю и начал собирать войско.

Отправился в поход и я. Дошли мы по истоптанных нашими сапогами землям неверных, пересекли великую степь, где живут черви размером с коня, а птицы-рух откладывают яйца в землю и кормят птенцов, завлекая караваны прекрасными песнями прямо в их алчные клювы. На границе степи со снежными землями встретили нас белые всадники. Синим огнем горели глаза их коней, а наконечники копий целились в наши лица. «Уходите или падете», – сказал нам первый из всадников, но упрямство гнало султана вперед сильней, чем меня – любовь. Девятью девять крепостей без одной взяло наше войско, и янычарские знамена воспарили там, где раньше скалился зубастый орел белого царя. К последней крепости подошли мы израненными, но гордыми и уверенными в победе. Посередине снежного поля сошлись два войска, и кони, что умеют скакать по снегу, растоптали янычар, а ледяные копья вонзались в лица лучников и пушкарей. Развалились ряды моих братьев по оружию, понял султан, что лишь восемьдесят побед даровал ему Всемогущий, но оставил в решающем бою. Тут-то и подскочил к нему царь на закованном в сталь скакуне с белой гривой, сломал зубчатый ятаган своей булавой и вонзил когти латной перчатки в грудь повелителя правоверного мира. Залился кровью султан, выпал из седла, и снег поглотил его. Один я заметил, что успел повелитель уцепиться за маленький камешек на поясе белого царя и сорвать его.

Притворившись мертвым, я подождал, пока сеча стихнет, а всадники белого царя поскачут вдогонку разбитому войску, дополз до мертвого султана и взял не драгоценный шлем и не перстни с окоченевших пальцев, а камешек-душу.

Вернулся я домой, преодолев сотню бедствий, подкупил дворцового евнуха и передал ему душу Ахримановой дочери. В тот же вечер явилась она в комнату, что снял я дабы отдохнуть от пути, неподвластного смертному. Сказала Ахриманова дочь, что стала свободной, но не может существо, проклятое Всемогущим, существовать под солнечным и лунными очами. О последней услуге попросила она меня. «Не могут проклятые Всевышним жить с душой на белом свету, но коли скроешь ты меня в себе, останусь с тобой навеки». Не сумел я отказать красавице, хоть и зловещими показались мне ее слова. Дал я вторую клятву. «Теперь мы связаны навеки. – сказала тогда Ахриманова дочь, – и пришло время обменяться свадебными подарками. Дарую я тебе, о муж, свое бессмертие, от тебя же заберу одно из смертных чувств, ибо не смогу томиться, не слыша внешнего мира». Поцеловала она меня – и исчезла внутри. А я оглох, и в ушах моих остались лишь тяжкое дымное дыхание да шепот на языке, который не имеет названия.

Сказка о Фатьме-Горшечнице и Глухом Ринате II

«Пришел я сюда, чтобы избавиться от сидящей внутри Ахримановой дочери, ибо нет для смертного муки сильнее, чем носить порождение иного мира. Стал яд ее сердца моей кровью, а огеннное дыхание – дымом, что жжет изнутри. Нашли мудрейшие из мудрых способ помочь мне: два сосуда нужны для изгнания демона. В первом из них родится заклинание – единственная фраза в целом мире, что не способно услышать порождение Ахримана, ибо исполнено оно святости; во вторую же перейдет моя мучительница вместе с душой своей. Начертай же эти слова на горшке, который лепишь, о милосердная, и прочти его мне. Если сделаешь так, великую услугу окажешь мне и великой услугой отплачу я».

И рассказ Глухого Рината так растрогал Горшечницу, что вернулась она в лавку и вышла с сосудом, опаленным драконьим огнем, и острым ножом. Начертала она, роняя слезы от красоты слов, письмена из рожденного пеплом пергамента на застывшей глине. Засветилась вязь, когда завершила работу Горшечница, и вновь пал на колени Глухой Ринат. Умолял он прочитать божественные слова. Начала Горшечница, и каждый звук, исходивший из ее уст, доходил до ушей Глухого Рината, минуя Ахриманову дочь. Когда же прозвучало последнее слово, наполнился его слух всем шумом сотворенного мира: от шепота тайных любовников до грома на вершине седой горы. Разом брызнула кровь из ушей, носа и горла Рината, схватился умирающий за платье Горшечницы, и они упали оба, разбив сосуд.

Встала Горшечница, посмотрела на мертвого Рината и с сожалением начала подбирать черепки. Забыла она священные слова в тот самый момент, когда освободилась Ахриманова дочь. А как зашла она в лавку, думая над тем, что делать дальше, прозвучал в ее ушах голос, подобный звуку небесных арф. «Не могут проклятые Всемогущим существовать без сосуда, так что нынче мы соединимся с тобой, о жена. И моим свадебным подарком будет бессмертие, твоим же – смертное чувство, ибо без него не вынесу я жизни взаперти». Содрогнулась Горшечница, отшатнулась, уронив стоявший на кругу горшок. Подняла его – и не чувствует кожей глину. Забрала свое Ахриманова дочь.

Наутро Горшечница пошла в медресе, да только вытолкали ее взашей мудрейшие из мудрых, не стали помогать во второй раз, испугались Ахримановой дочери.

Женщина без имени и падающая звезда II

– Ведают мудрые, что и с Горшечницей не задержалась Ахриманова дочь. Гложет ее голод, жаждет она чувств человеческих и сводит мужей и жен с ума, переходит из тела в тело, поглощая то зрение, то слух, то вкус до фруктов, вина и женского лона, чтобы услаждать язык.

Женщина без имени замолчала. Царь царей медленно повернулся к ней. На иссиня-черном небосводе летела в последний полет умирающая звезда – наконечник божественной стрелы.

– Что она забрала у тебя?

– Запах, о повелитель мира.

– Значит, уготована мне, твоему мужу на эту ночь, судьба менее завидная, ибо слепцу или глухому не водить войска в бой и не изучать движения светил. Как хотела ты передать дочь Ахримана мне? Через поцелуй ли или черным колдовством?

Женщина без имени достала из потайного кармана на платье два фиала.

– В одном из них яд, о повелитель мира, и я приму его дабы прекратить страдания. В другом же – аромат, тот самый, что не в силах почувствовать Ахриманова дочь. Так пахнут слезы невест, чьи сердца ты выхолостил, оставив одну лишь любовь.

– И за них хочешь отомстить мне? – вздохнул царь царей. – Что ж, можешь ненавидеть меня, однако знай, что не так просты твои сестры в гареме. Собирал я их со всех концов владений своих, зная, кого хочу – будь девушка крестьянкой, отшельницей или дочерью везиря. Ты похожа на них, о жена Ахримановой дочери, ибо все вы одержимы. И рад бы был оставить вас с грехами и страстями вашими, но не даровал Всемогущий такой милости.

Царь царей раскинул руки. Падающая звезда за его спиной разделилась на сотни сияющих искр, образуя крылья.

– Неужели ты полагаешь, что одержимость ангелами более милосердна, любовь моя?

Женщину без имени привели в гарем под утро. Евнухи дали ей возможность признаться каждой из сестер. Когда пришла очередь плачущей Марьям, Женщина без имени склонилась к ее лицу и поцеловала в губы чуть дольше, чем следовало, чтобы не прогневить Всемогущего. Кожа Марьям пахла юностью и страстью.

– Я люблю тебя.